Приключения-1988 | Страница 122 | Онлайн-библиотека


Выбрать главу

— Когда же мне ехать, Федор Кузьмич?

— А вот встретишься с этим Павлом Алексеевичем, возьмем его под наблюдение, и тогда езжай себе. Тут мы уже без тебя управимся.

Вторая половина дня, когда Павел Алексеевич должен мне звонить, уже наступила. И потому я отправляюсь ожидать его звонка. Ради этого я даже откладываю некоторые срочные дела в городе и некоторые встречи.

Воспользовавшись такой неожиданной паузой в своих бесконечных делах, я пишу всякие служебные бумаги и решаю по второму, внутреннему, телефону некоторые неотложные вопросы, стараясь не занимать прямой городской телефон.

Мои занятия прерывает телефонный звонок.

— Виталий Павлович? — слышу я знакомый скрипучий голос. — Мое почтение. Это Павел Алексеевич. Звоню, как условились. Помните?

— А как же? Конечно, помню, — говорю я как можно дружелюбнее. — Что ж, надо бы встретиться еще разок.

— Нет, не надо, — мягко возражает Павел Алексеевич. — Во всяком случае, пока. Если вы согласитесь со мной, то мы это сами увидим по вашей, так сказать, линии действия. И немедленно отреагируем. За это не беспокойтесь.

— Гм… Кое-что все-таки надо было бы оговорить, — с сомнением произношу я, подавляя досаду.

— Единственный вопрос, который, как я понимаю, вам хотелось бы оговорить, — усмехается Павел Алексеевич, — будет решен так, как вам и не снилось. Но пока мы, к сожалению, не уловили с вашей стороны встречных шагов. Учтите. Смотрим мы внимательно. Так что всего доброго. Спешу. Я вам позвоню недели через две.

В трубке слышатся короткие гудки. Я медленно опускаю ее.

Да, ушел от меня загадочный Павел Алексеевич, буквально из рук ушел.

Глава VI. ОПЯТЬ НЕ САМАЯ ПРИЯТНАЯ КОМАНДИРОВКА

САМОЛЕТ мой вылетает во второй половине дня, так что утром я еще заскакиваю на работу. Мне надо повидаться с Валей Денисовым. Дело в том, что вчера, пока я дожидался звонка Павла Алексеевича, Валя побывал на фабрике, где работает Купрейчик, и просмотрел в отделе охраны все книги регистрации посетителей, которым выписывались по чьей-либо заявке разовые пропуска. Однако фамилия Семанского в книгах ни разу не упоминается. Не был Гвимар Иванович на фабрике, вообще не был, никогда. В связи с этим опять под вопросом, под большим вопросом оказывается искренность уважаемого Виктора Арсентьевича.

Обо всем этом я размышляю, прогуливаясь по огромному залу ожидания Внуковского аэропорта.

Вот объявляют посадку и на мой рейс. Весь полет занимает каких-нибудь два-три часа и проходит над сплошной пеленой облаков, а под конец и в кромешной тьме рано наступившего зимнего вечера.

Однако аэропорт безропотно, даже радушно принимает нас. И вот я уже в объятиях Давуда Мамедова. Он невысок, худощав и подвижен. Лохматые брови на узком смуглом лице придают не свойственную Давуду суровость. Но глаза его сияют от радости. Вообще мой экспансивный друг радуется так шумно, что мне становится неловко и я увлекаю его к выходу.

…Утром я прихожу в городское управление, и уже совсем другой Давуд, собранный и серьезный, подробно информирует меня о положении дел.

Что касается Лехи и Чумы, то, кроме их родных, Давуд установил несколько связей, среди которых есть некий Хромой, в прошлом дважды судимый, где-то лишившийся ноги и сейчас работающий сапожником в маленькой палатке на набережной. Хромой имеет обширные связи в городе, знает вся и всех и пользуется немалым авторитетом. Впрочем, и врагов у него, по словам Давуда, тоже хватает. Парень умный, сообразительный и деловой.

— Артист, — выразительно поднимает обе руки Давуд, словно собирается пуститься в пляс. — Берегу для тебя, дорогой. Мой личный подарок, учти. Никто из нас с ним еще не работал.

— Большое спасибо, — церемонно благодарю я. — А как все-таки его зовут и что еще о нем тебе известно?

— Зовут его, понимаешь, Сергей, фамилия — Голубкин. Живет один, бедняга. Никаких родных, кажется, нет. Приехал сюда из Новосибирска, без ноги и с двумя судимостями. Такой, понимаешь, подарок из Сибири мы получили.

Потом мы с Давудом отправляемся в город.

— Покажи мне город, — говорю я ему. — И, по возможности, всех действующих лиц. Включая Хромого, конечно.

Идем по одной из центральных улиц. Светлые дома кажутся нахохлившимися и недовольными. Здесь много магазинов, кафе, палаток, закусочных, ателье, пожалуй, больше, чем в обычном городе. Хотя многие кафе и закусочные закрыты.

Давуд указывает на противоположную сторону улицы, и я вижу длинную красивую вывеску: «Готовое платье». Под вывеской тянутся зеркальные витрины. Оформлены они красиво, со вкусом, по крайней мере, на мой взгляд. Небось специалист оформлял. Виден покрой каждой вещи на манекенах, причем каждый раз в каком-то своем изящном повороте. И ассортимент в магазине тоже, кажется, неплохой. Да, приятно смотреть на такой магазин.

— Зайдем? — улыбается Давуд.

Мы переходим улицу.

Магазин просторен и почти пуст. Однако увидеть директора Гелия Станиславовича Ермакова нам не удается.

Мы с Давудом не торопясь выходим из магазина, некоторое время идем по улице дальше, затем сворачиваем на другую, потом на третью, поднимаемся куда-то в гору по совсем уже узенькой улочке с выбитой булыжной мостовой, потом по такой же улочке спускаемся вниз. За покосившимися заборами протянуты бесконечные веревки с бельем, за которым еле видны маленькие домики, и кажется, будто тут живут одни прачки.

Наконец мы выходим на большую пустынную площадь, в глубине ее я вижу длинный глухой забор и высокие, настежь распахнутые ворота, над которыми укреплена большая вывеска: «Колхозный рынок».

Сейчас здесь тихо и почти безлюдно. Жизнь перекинулась в глубь рынка, где протянулись ряды палаток и маленьких магазинчиков. Среди них я вижу скромную вывеску: «Готовое платье», а ниже выведено: «От магазина № 17». В маленькой, туманной витринке выставлен нелепый манекен в костюме, шляпе и пестром галстуке, к неестественно изогнутой руке прикреплена даже трость, ботинок на манекене нет, демонстрируются только носки. Тут же на витрине, у ног манекена, разложены мужские рубашки, женские кофточки и всякая галантерейная мелочь.

И тут я вижу, как стоящий за прилавком могучего сложения усатый человек с глянцево-бритой головой бросает на входящего Давуда какой-то вопросительно-обеспокоенный взгляд. Это, без сомнения, Ермаков. И, видимо, Давуда он знает. Поэтому я, как посторонний, отхожу в сторону и смешиваюсь с покупателями у прилавка.

Незаметно разглядываю Ермакова. Он уже выпрямился и хорошо виден. Лицо широкое, крупной, неуклюжей лепки, грубое в каждой своей черточке. Глаза быстрые, настороженные и недобрые, рысьи какие-то глаза, светлые и круглые. Движения порывистые и угловатые. Силища разлита в нем непомерная. А одет совсем просто, даже небрежно. Расстегнутый ворот мятой рубахи под дешевеньким пиджаком открывает могучую шею. Большим цветным платком он то и дело вытирает бритую голову и лицо. Жарко ему, видно, даже в такой холодный день. Мог ли иметь его в виду Чума? Нет, нет, этот Ермаков отпадает, безусловно отпадает. Такого Чума уважать и бояться никогда не будет.

Я не торопясь выхожу из магазина и, отойдя в сторону, разглядываю витрину посудной лавчонки. Через минутку ко мне присоединяется Давуд, он недовольно хмурится.

— Слышал, э? — сердито спрашивает он. — Мы их изучаем, а они нас. По имени, видишь, меня величает. И сразу с услугами суется. На что еще можно поймать слабого человека, ясно, да? Ну а вообще что скажешь?

— Скажу, что не похож он на того, кто нам нужен.

— На молодого директора надеешься? — усмехается Давуд.

— Возможно. Но давай и до третьего доберемся, на базу плодоовощную, — предлагаю я.

— Трудно. С улицы не зайдешь, предлог нужен. Завтра пойдем. Я подготовлю. А сейчас пойдем, я тебя с Хромым познакомлю. Совсем другое дело, я тебе скажу.

— А стоит ли через тебя знакомиться? Может, мне самому пойти?

— Обязательно через меня. Я ему помог, он мне поможет. Уверен.

— Как же ты ему помог?

— Год назад хотели, понимаешь, порезать его. За что — не знаю. И не спрашиваю. А он не говорит. Поздно вечером на набережной кинулись на Хромого сразу четверо. Не случайно как-нибудь. Не один день стерегли. Это мне уже сам Хромой сказал. И еще сказал: «Старый дружок счеты сводит». Ну пустая набережная, понимаешь, зима, вечер, темнота. Смерть, одним словом, в лицо ему глядела. Учить его хотели. Случайно только я там оказался.

122