Сожженные дотла. Смерть приходит с небес | Страница 31 | Онлайн-библиотека


Выбрать главу

В бледном свете ракеты он впервые увидел высоту глазами противника. Огромный, угрожающе нависающий массив земли. Он понял, почему за него идет такая ожесточенная борьба.

Через некоторое время он подошел к передовой. Вся земля была покрыта воронками. В воздухе висел сладковатый трупный запах. Ноги вязли в грязи. Шинель была ему больше не нужна. Он выбросил ее в лужу. Еще пара шагов — и он остановился у колючей проволоки. Ни звука. Немецкие позиции были покинуты — окопы, лабиринт траншей, пулеметные гнезда. Он прижал винтовку к груди и подошел ближе. Наконец-то свои траншеи. С чувством освобождения он спрыгнул вниз. Вокруг лежали лишь убитые. Он был слишком измучен, чтобы выяснять, нет ли среди них унтер-офицера. У него было чувство, что он сбежал напрасно. Страх, побег, унижение, раны, снова побег. Если унтер-офицер выбрался отсюда живым, то все это его миновало…

Он стянул с убитого шинель, китель и сапоги. Надев их на себя, он побрел дальше. Туда, где проходила, как он думал, главная линия обороны.

XV

Городской комендант Эмги прикрутил фитиль в керосиновой лампе, сделав огонь послабее, и направил металлическое зеркало на пустой стул возле своего стола. Потом обратился к ординарцу:

— Позовите ко мне ротмистра.

Он посмотрел на пустой стул, на который падал свет от лампы. «Лучше бы это был электрический стул», — подумал он. В этом случае надо бы посадить жертву лицом к стене. Чтобы ей не было видно, когда он нажмет на кнопку. Его взгляд пробежал по бумаге на столе. Он заметил орфографическую ошибку. Поскольку это была его собственноручная запись, он почувствовал стыд и тут же исправил ошибку. Вдруг кто-нибудь прочтет! Он раздавил муху и вспотел.

Сегодня он не допустил ошибок. Это его удовлетворило. Боевой комендант Эмги во время сражения! Напряжение, заботы и немного страха. Ну, теперь это все миновало. Он стал старше, но его честолюбие еще оставалось молодым. Если когда-нибудь война будет выиграна, он приукрасит это дело. Он уже представлял себя рассказывающим: «За четыре часа русские прорвали оборону дивизии. Фронта больше не было. Ужасная неразбериха. И тут я получаю приказ из штаба армии, что должен остановить отступление…» Подробности лучше опустить. Историю с вездеходом, приготовленным для себя, он бы выбросил. Он вытер грязным платком пот со лба. В тот момент он был похож на гнома.

Когда вошел ротмистр и сел на стул, майор сразу приступил к делу:

— Что с фельдфебелем?

Ротмистр на секунду задумался:

— Ничего.

Хотя он не был близко знаком с комендантом, у него было чувство, что разговор будет протекать неприятно.

— Полагаю, что вы меня неправильно поняли. Я отдал вам приказ. Когда вы, наконец, приступите к его выполнению?

— Никогда! — И, испугавшись своей храбрости, ротмистр добавил: — Отсутствует утвержденный приговор!

Плохое обоснование. Кажется, майор намеренно проигнорировал «никогда!» и сказал:

— Дело запутанное. Военный судья был дурак. Нам предстоит расхлебывать это вдвоем!

— Извините, господин майор, я не понимаю, почему!

Свет керосиновой лампы слепил ротмистра. Ночной мотылек бился о стекло.

Комендант начал обстоятельно объяснять:

— В штабе армии хотели провести показательный процесс. Все было на лезвии бритвы. Там хотят дать войскам устрашающий пример. Такая же неразбериха у нас может произойти и завтра. Может быть, военный судья был неправильно проинформирован. Его отправили в Эмгу, чтобы вынести приговор. Кого засудить — было все равно. Только приговоренный не должен быть простым солдатом. Кого мне выбрать? Может быть, вас?

Ротмистр почувствовал, что краснеет.

— Значит, вы выбрали фельдфебеля и сообщили его фамилию в штаб армии. Армия, в свою очередь, объявляет, что был расстрелян фельдфебель. Тем временем военный судья приговаривает не того, кого надо. А фельдфебель все еще жив. Трагедия без трупа!

— Наша задача — чтобы труп был!

Ротмистр слегка отодвинул стул в сторону.

Свет лампы был невыносим. Каждый раз, когда мотылек бился о стекло, оно отзывалось тихим звоном.

— Да это же бред!

Лицо майора исказилось:

— Его признали дезертиром!

— Таких наберутся тысячи. — Ротмистр подумал о своем шофере. Парень оставил его в дураках.

Комендант наморщил лоб.

— По имеющимся на настоящий момент сведениям, почти четыре тысячи человек убиты или попали в плен. Рота этого фельдфебеля в лучшем случае пропала без вести. Одним больше, одним меньше — речь не об этом.

— Именно об этом, господин майор.

— Вы что хотите? Человек теоретически мертв. Его родственники оповещены. Его вычеркнули из списков довольствия. Его должности нет. Кроме того, все командиры рот уже зачитали приказ по армии о его расстреле.

— Неприятное объявление, — сказал ротмистр.

Стекло зазвенело. Мотылек твердо решил погибнуть.

— Вот именно об этом неприятном объявлении, как вы говорите, и идет речь.

— А если у него будет возможность перебежать?

Майор покачал головой:

— Как вы хотите это устроить? Если фельдфебель не будет расстрелян, пойдут разговоры. Однажды начнут расследовать это дело и от меня потребуют труп. В качестве квитанции в определенном смысле. Что тогда?

— У вас, как у боевого коменданта, есть определенные возможности…

Майор покачал головой:

— Я больше не боевой комендант. Прорыв ликвидирован.

Вдруг он ударил кулаком по столу, крикнув:

— То, что вы предлагаете, — измена!

В гневе он смахнул со стола несколько карандашей. Комендант любил карандаши с нежностью коллекционера.

— Вы его расстреляете!

Ламповое стекло зазвенело. Мотылек полетел на пол. Несколько раз он еще дернул обгоревшими крыльями.

— Прикажите полевому жандарму! — попросил ротмистр.

Майор наклонился за карандашом и снова показался из-за стола:

— Полевой жандарм может отказаться. Он знает, что приговор не был вынесен! — Он сладко улыбнулся: — Между вами и жандармом есть одно различие. У него — незапятнанная репутация.

Установилась мучительная тишина. Жужжание мухи, летавшей вместо мотылька вокруг лампы, было единственным звуком в комнате.

— Почему? — раздраженно спросил ротмистр.

— У меня есть доказательства, что ваш дивизион покинул позиции без достаточных на то оснований. Достаточно одного моего доклада, и с вами все кончено!

У ротмистра на лбу выступил пот. Он допустил ошибку. Теперь он вспомнил. Ему надо было уничтожить журнал боевых действий. По записям в нем каждый может понять, что случилось. В городской комендатуре была радиостанция. Каждое входящее сообщение регистрировалось с указанием времени. Может быть, радист с его участка доложил, что соприкосновения с противником нет! А он в тот момент приказал отступать. В журнале значилось: «Под натиском противника отхожу в пункт Н.». Этому типу тогда уже было все известно.

— Итак? — спросил майор.

— Вы гарантируете мне…

Комендант саркастически рассмеялся.

— Я могу идти?

— Можете. И доложите мне сразу об исполнении.

Ротмистр шел по коридору на выход, как ходит по суше водолаз в костюме со свинцовыми подошвами. Площадь перед комендатурой лежала в темноте. Со стороны фронта доносился глухой рокот. Словно большой корабль, на него надвигался пакгауз. Невольно он пошел медленнее. Через час он станет убийцей. Если дело пойдет быстрее — то через полчаса. Словно в дурном спектакле. Он сидел в ложе, смотрел на сцену и вдруг должен играть роль. Для зрителя это несложно. Но чем ближе выход на сцену, тем более нервным он становился. А действительно ли ему надо играть? Да. Там был журнал боевых действий. Безжалостный кусок бумаги, договор с чертом. Если он от этого не отделается, то его разжалуют…

В темноте загудел автомобильный мотор. Две затемненные фары нащупывали площадь. Гравий скрипел под парой сапог. Вдруг он оказался у закрытой металлической двери пакгауза. Постучал. Жесть загремела, как барабан.

— Да заходите же, — сказал полевой жандарм, будто речь шла о званом ужине.

На стене висела штормовая лампа. Она отбрасывала на стол неясные тени. Ротмистр не мог представить себе пакгауз более мрачным. В воздухе висела паутина. Она сразу же прилипла к его лицу. Когда он попытался ее смахнуть, то почувствовал другую паутину на руке. От отвращения он вздрогнул. От стены отслоились куски штукатурки. Он шел по ее крошеву. Белые пятна на стенах походили на саваны, развешанные в морге для просушки.

31