Сожженные дотла. Смерть приходит с небес | Страница 28 | Онлайн-библиотека


Выбрать главу

— Господин майор!

Он вздрогнул, прислонил карабин к стенке окопа.

Перед ним стоял унтер-офицер:

— Единогласно решили идти на прорыв!

Майор глянул на свои босые ноги. Унтер-офицер смотрел на карабин, на ремень, привязанный к спусковому крючку…

Лейтенант Трупиков вошел в блиндаж. Немецкий капитан сидел за столом из ящиков, подперев голову руками.

— Они все еще не сдаются, господин лейтенант?

Он постарался придать лицу озабоченное выражение. Ни слова о налете авиации.

— Нет. Они не сдаются!

«Еще один такой же зверь, — подумал лейтенант, — в неволе он ведет себя как человек, но когда у него есть винтовка, он стреляет по трупам. Что ему надо? Этому хищнику с лицом овцы? На его родине полно таких высот, как эта. Я сам видел: зеленые деревья, реки, чистенькие деревушки. На их дорогах нет ни грязи, ни навоза. На их полях колосья стоят, как солдаты на параде. Но они завидуют нам за наши заболоченные леса, иссушенные солнцем степи, за пару деревянных изб…» Лейтенанта охватила злоба, которая еще больше усиливалась из-за потока непонятных вопросов. Он убьет немца. Это решение стало навязчивым. Пуля в затылок. При этом не понадобится смотреть ему в лицо. При слегка наклоненной голове по позвоночнику не промахнешься. Есть возможность не услышать крика боли, издаваемого жертвой. Еще до наступления смерти будут оборваны нервные волокна, ведущие к голосовым связкам. Идеальный способ казни. Он осмотрел свою жертву «Очень короткая шея», — деловито отметил про себя. Странно с такой точки зрения рассматривать шею. Его раздражал только высокий воротник немца. Наверное, придется приказать ему снять китель. Но нет. Его надо застрелить в траншее. В любом случае, однако, придется принять в расчет китель. А если откажет пистолет? Он может приказать сержанту. Он пристально посмотрел на сержанта. Если бы люди умели читать мысли!

Вдруг он приказал:

— Через полчаса мы атакуем немецкую позицию. Сигнал к атаке — красная ракета! Каждое отделение забирает с собой своих раненых. Объяви всем!

— Сигнал к атаке — красная ракета! Раненых забрать с собой, — повторил сержант.

Лейтенант указал рукой на немца. Жест был ясным. Но сержант уже выбежал. Возможность была упущена.

— Мы хотим попробовать еще раз, — сказал лейтенант по-немецки, стараясь соблюдать произношение.

— Что? — спросил немец.

— Через полчаса все будет позади!

— Что? — снова спросил немец.

«Потом мы вцепимся друг другу в глотки», — подумал лейтенант и сказал:

— Наши танки выкурят их огнеметами. Пойдемте, это же, в конце концов, ваши люди.

— Я думал над этим, — ответил немец. — Я не могу.

Он говорил осторожно. Так обычно говорят с собакой, когда не знают, кусачая она или безобидная.

— Почему не можете? До этого вы же смогли?

Немец покачал головой:

— Знаете, кто вместе с ними?

— Нет!

— Командир батальона.

— Ну и что?

— Тот солдат, который прорвался через ваши боевые порядки, — мой майор!

У лейтенанта проснулся интерес к противнику, которого ему предстояло увидеть через полчаса. «Значит, у них тоже есть такие, — подумал он, — командиры, которые во время боя идут к своим людям».

— Что это меняет? — нетерпеливо спросил он.

Его время истекало. Надо было решаться.

— Он меня предупредил, — сказал капитан. — Позднее он отдаст меня под суд.

«Значит, страх, — облегченно констатировал лейтенант, — он боится своего командира». Он внимательно посмотрел на пламя свечи.

Яма в лесу. Редкий кустарник, порубленные сосны. Между вершинами деревьев — темное вечернее небо. Перед ямой — пленные. В одну шеренгу. Взгляды направлены на подготовленную яму. Ни слова не срывается с их губ, ни слова в группе красноармейцев.

— На колени! — по-немецки приказал комиссар.

Пленные отказались его понимать. Щелкнул предохранитель пистолета. Один из пленных стиснул зубы. Послышался скрип, как будто разлетелась челюсть. От стенки ямы отвалился кусок земли и шлепнулся внутрь. Наконец, комиссар стал переходить от одного пленного к другому. Все выполнял с такой уверенностью, словно раньше ничем другим не занимался. Каждый выстрел отдавался эхом в кронах деревьев. Пленные валились вперед. Когда последний упал в бездну, наступила ночь. Лишь неясные проблески сверху указывали на то, что над ними было небо. Нет. Искушение было велико, но отвратительно. И время ушло. Осталось лишь несколько минут. А после этого он просто не сможет вынести бремя ожидания.

Красноармейцы принесли в блиндаж носилки. С тихими стонами с нар на них начали опускаться раненые. Заряжали оружие. Сибиряки обвешивались мешками, полными ручных гранат. С большим трудом можно было почувствовать себя уютно в блиндаже, с его запахом карболки, беспорядком и удушливым запахом сальных свечей. Пришло чувство расставания. Расставания с безопасностью. Расставания с жизнью. С каждыми носилками, которые они выносили, росли подавленность и страх. Один за другим они выходили в траншею. Медленно, с каплей отчаянной надежды, что попадут не в него, а в кого-нибудь другого.

— Буду кратким, — сказал Трупиков. — Порядок вещей… — он не знал, что ему сказать. — С некоторого времени мы отрезаны… Идем на прорыв… Вы должны идти с нами!

Капитан посмотрел на него непонимающим взглядом. Лишь постепенно сказанное дошло до его ума:

— Это невозможно! Вы же говорили… Ваше честное слово!

Он был поражен и слишком внезапно обманут в возникшем уже у него чувстве защищенности. В бараках, окруженных колючей проволокой… Ни снарядов… Ни страха смерти… Покой. Все это было стерто одним махом.

— Оставьте меня здесь, — попросил он. — Это бессмысленно. Поймите меня правильно…

Его бормотание было встречено стальным взором.

— Я мог бы позаботиться о ваших раненых… Определенно, определенно… — он говорил как ребенок, еще не научившийся врать.

Тем временем блиндаж опустел. Как будто чувствуя свою ненужность, сальные свечи начали гаснуть. Один за другим язычки пламени исчезали в лужицах растопленного жира. Горел лишь один, указывающий путь к смерти. На нарах еще один остов человека. Его дыхание было тяжелым, но регулярным, как часы. Но он не шевелился. Его забыли. Так же как и шаткий стол, пустые консервные банки, обкусанную корку хлеба, грязный мармелад, обрывки бумаги и поломанное оружие.

— Идем! — приказал лейтенант.

Капитан встал из-за стола.

— А он? — указал капитан на тяжело дышавшего.

Лейтенант ничего не ответил. Они вышли в проход. Лейтенант шел сразу позади пленного. Они откинули брезент в сторону и вышли в траншею. Яркое солнце ослепило их словно молния.

— Стой! — приказал лейтенант.

Капитан замер. Ему показалось, что ствол пистолета коснулся его спины. Испугавшись, он обернулся. В руках лейтенанта была противотанковая граната. Он дернул кольцо.

— Нет! — пронзительно вскрикнул немец.

Лейтенант удивленно взглянул на него. В руках у него была готовая к бою граната.

— Вы не сделаете этого! — донеслось до его слуха.

Он нерешительно посмотрел на руку и бросил гранату за бруствер, где она и взорвалась. Он должен был бросить ее в блиндаж. Но не получилось. Он не желает быть зверем.

— Оставайтесь здесь, — сказал лейтенант и показал на блиндаж: — Марш внутрь! Давай, давай! — закричал он и пошел, почти с облегчением, вдоль окопа. Они удалялись друг от друга, две точки на бесконечной серой плоскости.

Русские уходили четкими редкими шагами, какими идут на казнь.

Над окопами, занятыми русскими, в небо взвилась красная ракета. Зеленые каски, коричневые силуэты, выскочили из траншей. Унтер-офицер рывком поднес к губам свисток. Отовсюду слышался шум. Выстрелы со всех сторон.

— Подпустить ближе! — крикнул унтер-офицер.

Огонь прекратился. Лишь один русский пулемет продолжал стрелять через нейтральную полосу. Потом замолчал и он. Майор положил карабин на бруствер. Унтер-офицер вставил в пистолет последнюю обойму. Они прислонились к стенке окопа рядом друг от друга.

Впереди русских бежал офицер. С поднятой рукой, как будто указывал своим людям дорогу. За ним шли, спотыкаясь, солдаты с носилками. Они приближались. Но из окопов еще не прогремел ни один выстрел. Чувствуя себя неуверенно в наступившей тишине, они двигались за офицером. Потом неожиданно повернули направо. Офицер продолжал бежать дальше, а его люди отвернули в сторону незанятой равнины.

28