Прощайте, скалистые горы! | Страница 14 | Онлайн-библиотека


Выбрать главу

— По-вашему, мы совершили преступление?… Нет, — Ланге усмехнулся. — Если я и виноват в чём, то, в худшем случае, в неосмотрительности.

Глаза Стемсона округлились, он повысил голос:

— Ваша неосмотрительность стоит не одной жизни!

— Тихо, вы! — выпалил Ланге и длинными костлявыми пальцами сдавил плечо Стемсона. — Не советую ссориться со мной. Если вы дрожите за жизнь и карьеру, то молчите и слушайтесь.

— Я не дрожу, а ценю…

— Не будем говорить о деталях, тем более о тех, которых я не различаю, — Ланге взял Стемсона под руку и, продолжая идти по тропе, с минуту подумал, после чего тихо сказал: — Сегодня же ночью мы перейдём линию фронта, найдём Уайта — и наши дела пойдут, как надо.

В первый момент Стемсона привлекла было затея Уайта, но в его душу вдруг вкралась тревожная догадка. Корреспондент покосился на Ланге и по выражению сурового, настороженного лица его окончательно убедился, что соотечественник задумал недоброе. На русской земле Стемсон впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности. Он насторожился и ответил уклончиво:

— Надо подумать. Пожалуй, вы нашли выход…

— Со мной не пропадёте, — подбодрил Ланге и, задумавшись, отстал, пошёл дальше один.

Над горизонтом таяло тёмное облако, оставшееся от сгоревшего транспорта. Торфянистая почва хлюпала под ногами. Было тепло, тихо.

Проводником шёл Шубный. Прыгая с камня на камень, он забегал вперёд, останавливался. Увидев Чистякова, идущего с раненым негром, Шубный довольно улыбнулся. Негр держал сильную руку на плече мичмана, обхватив его шею. Можно было подумать: идут лучшие друзья.

— Сфотографировать вас, товарищ мичман, и подписать: «Союзники в африканских сопках», — засмеялся Шубный.

Чистяков улыбался. Не понимая сказанных слов, смеялся негр.

Остановились около штаба бригады. Подошли Ланге со Стемсоном. Они сели, тихо разговаривая. Ланге всё ещё держал на сердце руку, лицо его было болезненно бледным.

Стемсон без умолку болтал. Ланге думал о своём, не слушая соотечественника.

— Помолчите, Стемсон! У меня без вас голова болит, — оборвал его Ланге.

Матросы принесли спасённым телогрейки, брюки, бельё. Не стали переодеваться только Ланге и Стемсон, но от предложенных телогреек и шапок ни тот, ни другой не отказались.

Раненому негру телогрейку и брюки дал «по знакомству» Чистяков, иначе бы ему не подобрать по себе. Другому принёс Борисов.

— Бери! В коленках не жмёт? — пошутил он.

— Ноу, — качал головой улыбающийся негр, поняв, о чём идёт речь.

Матросы из фляг наливали в кружки водку, предлагая выпить. Ломов вдруг заговорил с американцами на английском языке, и разведчики засыпали его вопросами. Просили узнать, как живётся в Америке, сколько американцы получают хлеба по карточкам, что говорят о наступлении Красной армии, почему плохо воюют союзники.

— Расскажите им, как жили мы до войны, — просил один.

— О трудовом фронте, тыловиках наших, как они для фронта… просили другие.

И Ломов рассказывал.

Хитро улыбаясь, Ланге громко обратился к Ломову:

— Вы хотите сказать, у вас лучше живётся?

— Конечно!

— О-о! Вот как?! — Ланге, помолчав, добавил: — Помогаем-то всё-таки мы вам, — он будто от солнца прищурил глаза, вопросительно смотря на Ломова.

— Чем? — спросил лейтенант.

— Странно.

— Вот именно странно. По-вашему, продать — значит помочь?

Ланге, сдвинув брови, прокашлялся. Матросы и офицеры плотнее встали около говоривших, настороженно слушали. Спасённая команда стояла в стороне, выжимала мокрую одежду.

Стемсон, молчавший с тех пор как одёрнул его Ланге, вдруг заговорил:

— Вы обижаете нас, господин лейтенант. Американцы искренне помогают русским. Есть хорошая пословица: «Дружба — дружбой, а долларам счёт».

— Это и есть, по-вашему, искренняя помощь друзьям? — Ломов усмехнулся, хотел ещё что-то сказать, но не успел. Подошёл Антушенко, за ним — врач. Санитары принесли носилки.

Раненым сделали перевязку. Ломов не спеша пошёл к своей землянке, но, услышав слабый протяжный окрик: «Сережа-а-а!» — остановился. Его звала Ира Вахрушева, стоявшая в стороне и слышавшая весь разговор. Ломов быстро подошёл к ней. Они сбежали с бугра и пошли по дороге.

— Ты знаешь английский язык? — с удивлением спросила девушка.

— Немного… лучше знаю немецкий, — ответил Ломов и, сорвав мокрый куст голубики с крупными ягодами, дал его Ире.

Неторопливо они пошли дальше.

— А откуда ты знаешь немецкий язык? — не успокаивалась девушка.

— Соседка в доме, там, в Саратове, была преподавательницей немецкого языка. Она говорила: «Не допущу, чтобы школьники, живущие рядом со мной, не знали в совершенстве немецкого языка». Теперь вот всю жизнь ей благодарен. А английский в школе учил.

Ира посмотрела на Ломова и подумала, что там, на «большой земле», она ещё не знала его как следует.

— Где же лучше: в госпитале или у нас в роте? — спросил Ломов девушку после короткого молчания.

— Конечно, в разведке. Я с радостью перешла вчера, как только комбриг разрешил мне заменить раненую Евстолию.

— Матросы взвода обижаются, что ты ещё не заходила к нам в землянку.

— А ты?

— За матросов и я в обиде.

— Есть, товарищ лейтенант, сегодня же приду после обеда и сделаю саносмотр, — отрапортовала Ира.

— Какой официальный тон, — Ломов серьёзно посмотрел на Иру, и они рассмеялись.

— Знаешь, никак не могу привыкнуть называть тебя «товарищ лейтенант». Можно, когда никого не будет, я буду по-старому — «Сережа»?

Ломов кивнул и, подумав, сказал:

— Лучше бы ты осталась в госпитале и всегда называла меня по имени, а в роте… Нет, пусть будет так, как есть.

— Даже в разведку будем ходить вместе, — мечтательно сказала Ира.

Ломов и не заметил, как они подошли к землянке девушек медсанроты. Он остановился и сказал:

— А как мне хочется, чтобы скорее окончилась эта война! Сколько бы солдат и матросов вернулось домой! Сколько бы слёз радости было выплакано!… Я часто думаю об этом, — он провёл ладонью по лбу, прищурил глаза, что-то припоминая, и тихо начал читать стихи:

Где-нибудь во мгле чужого края, На границе чьей-нибудь страны Девушка, от пыли вся седая, Документы наши проверяя, Скажет нам: «Конец, конец войны!»

— Понимаешь, Ирочка, вернёмся навсегда домой, войдём уже не в класс, а в аудиторию, будем слушать лекции, потом часами сидеть в библиотеке… Эх, если бы не война, был бы я на третьем курсе университета.

— Ты на каком факультете хотел учиться?

— На филологическом. И ты знаешь, Ирочка, за эти три года моё желание нисколько не изменилось. Я даже, кажется, больше стал разбираться в литературе. Бывало, прочитаешь стихотворение или рассказ — и подумаешь только: «Хорошо написано!» или «Так, ничего интересного». А сейчас нет. Хочется вдуматься в каждую строчку, за что-то похвалить автора, за другое поругать, поспорить с ним… Размечтался я. Несколько строк всколыхнули всего. Да и как иначе, когда такие слова…

Ломов замолчал, а Ире хотелось, чтобы он продолжал говорить, чтобы он сказал, какими они будут друзьями после войны. Вдруг она улыбнулась уголками губ и, попросив Сергея подождать, скрылась за дверью землянки.

Ломов отошёл к камню, сел на него и сразу представил себе по рассказам Иры большой сибирский город, оборонный завод, механический цех. Сергей только никак не мог представить фрезерный станок, за которым работала Ира, и то, как она выполняла план более чем на тысячу процентов. «Гвардейская бригада», — говорила Ира о своих подругах, также награждённых орденами. «Какая она! Я бы, наверное, не смог», — подумал Сергей и встал.

Из землянки вышла Ира. Она держала в руках подушку, завёрнутую в одеяло, и ещё маленький свёрток, который дала Ломову.

— Тебе, — сказала она и пошла к дороге.

— Что это? — спросил Ломов, поравнявшись с Ирой и заглядывая в свёрток.

— Не смотри, Сережа! — предостерегающе остановила Ира, но уже было поздно.

Ломов раскрыл свёрток и, увидев в нём серые шерстяные носки, растерялся.

— Что ты, Ирочка! Зачем, у меня же есть.

— У тебя летние, а на дворе зима. Возьми, а то ой как обижусь.

Ломов был растроган заботой девушки. Они спустились в лощину и разошлись в разные стороны к своим землянкам.

…Антушенко недолго стоял около спасённых, пошёл к комбригу. Растокин завтракал. Вместо обычного приглашения к столу он протянул Антушенко шифровку из штаба командующего и сказал коротко, но возбуждённо:

14