В середине жизни. Русские в Германии | Страница 1 | Онлайн-библиотека


Выбрать главу

В середине жизни

Русские в Германии

Лорена Доттай

© Лорена Доттай, 2018

ISBN 978-5-4493-5507-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

В середине жизни

Эта история началась 12 мая, в День матерей.

– Ты обрекла нас на нищету! – бросила моя дочь и выскочила из комнаты.

Это на самом деле не фраза, а пощечина была. Больно. Я не заслужила. Всю жизнь приходилось слышать, я неудачница, из меня ничего не вышло… А теперь еще и это!

Мы собирались немного отпраздновать с Аней. Не помню теперь, с чего завязался этот разговор, но закончился он фразой, что я обрекла нас на нищету. И теперь у меня достаточно времени, чтобы вспомнить, как я это сделала, потому что моя дочь права.

Времени у меня достаточно. Я слышала, как она хлопала дверцами шкафа, собирая вещи в сумку, как хлопнула входная дверь. И вот я осталась одна в квартире. Стол был накрыт.

Я стояла некоторое время у окна, пока на улице не стемнело, и незаметно устала: усталость чаще подкрадывается незаметно. Ночью мне не спалось, все время я провела на диване. Я обрекла нас на нищету, дочь была права, но если б я была другой, ее бы не было на свете. Одно цеплялось за другое. И, если б я раскрыла рот и попыталась себя защитить, разве ей были интересны мои доводы, когда вся моя прежняя жизнь говорила против меня?

И кто в восемнадцать лет интересуется жизнью родителей? Когда так трудно представить, что и они были молоды, у них были мечты, надежды и планы.

Как молоды мы были, как искренно любили, как верили в себя…

12 Мая – это был День одиноких матерей и обманутых женщин. Время начало откручиваться в прошлое.

Как молоды мы были

Мне было восемнадцать лет, я подавала большие надежды. Молодая талантливая поэтесса. Я принимала похвалу и восхищение легко. Мне очень легко жилось, я парила. Тяжелые и мрачные события нашего времени проходили мимо меня, не оставляя отпечатков ни в памяти, ни в характере. У меня были поэзия, природа и друзья. Любимые книги, любимые занятия. Каждый день был праздничным.

Я вставала поздно, мне никто не мешал спать с тех пор, как я закончила школу, мне не нужно было работать или чем-то заниматься «полезным». Мне нравилось ходить по книжным магазинам и сидеть в парке. В каждой книге у меня оставались гербарии. На письменном столе – вечный беспорядок. – Не дотрагивайтесь до моего письменного стола! – произносила неизменное, когда домработница входила с тряпкой.

Я не очень хорошо понимала, для какой именно жизни меня готовили родители. У мамы в семье не было права голоса. Она могла управлять лишь домработницей, но не мной или папой. Папа возвращался с работы поздно, в детстве я в это время уже спала, а в юности я делала вид, что сплю. Наши характеры с папой были слишком похожи, чтобы уживаться в доме без конфронтации, поэтому я его избегала, как и его прямых вопросов, которые задавались нечасто.

Когда я училась в четвертом классе, осмелилась сама задать ему вопрос. Я подошла к нему, когда он отдыхал в кресле после плотного ужина и спросила: «Почему ты никогда не спрашиваешь, как у меня дела в школе?..» На что он тут же ответил, на секунду отвернув взгляд от газеты: «Ты учишься для себя, а не для меня…» После этого я уже не рассказывала родителям о делах в школе. Они привыкли, что у меня очень хорошие оценки, и это не имело никакой ценности.

Для меня же имела ценность наша дружба с подругами, потому что дома моя жизнь никого не интересовала. Если бы я была мальчиком, может быть, мой отец обратил бы на меня внимание, но как я потом поняла, он просто «сдал» мое воспитание маме, думая, что она что-то из меня воспитает. Я не помню точно, чем занималась мама. Время ее жизни уходило на парикмахера, косметические салоны, разговоры с подругами по телефону и разные чаепития. Она была довольна своей жизнью, и мне непонятно было, как я могла родиться в такой семье.

Одно время мне казалось, родители меня удочерили, ведь кроме меня других детей у них не было. Но с годами я поняла, что это не так: все больше внешне я становилась похожей на маму (здесь невозможно было ошибиться), а характером все больше похожей на отца. Я стала приглядываться к маме. Мне казалось, если я пойму, что у нее творится в голове, то смогу с ней подружиться. Мы будем с ней подругами. Мне хотелось ее узнать, что она за человек, а главное, меня съедало любопытство: неужели она и вправду довольна такой жизнью.

Внутри нее, как и у меня, должен был быть глубокий интересный мир, и я хотела, чтоб меня в этот мир впустили. Что она думала? Что она чувствовала? Были ли у нее мечты и затаенные надежды? Я стала к ней постепенно «подбираться». Однажды, во время разговора, я несколько раз подряд сказала ей «ты», мне кажется, я рассказывала что-то смешное… Она замолчала. Я увидела, как на мгновение застыло лицо мамы и она произнесла: «Я не подружка тебе, чтобы ты могла мне «тыкать».

Я замолчала, мне было шестнадцать лет, и я чувствовала себя взрослой и равной ей. Конечно, у меня не было жизненного опыта, как у людей ее возраста. В отличие от многих людей, у меня было достаточно «жизненных» наблюдений, и я считала, необязательно переживать все эти драмы самой, а достаточно наблюдать и делать выводы, чтобы что-то понимать в жизни.

Мне не удалось сделать маму своей подругой, и я больше не делала попыток, в конце концов, у меня были свои подруги, а у нее – свою жизнь, которая казалось мне каким-то бледным пятном, и я долгое время не могла поверить, что она довольна своей жизнью, что за этим бледным пятном нет двойного дна, которое есть пропуск в содержательный мир…

У меня было предположение, что мама не любила меня, потому что не видела себя во мне, но лишь мой ум, которого не было у нее, который делал меня похожей на отца. А мама боялась отца и к своей матери она обращалась только на «вы».

Я была предоставлена самой себе и не очень от этого страдала. Никто не интересовался моей внутренней жизнью. Тогда мне было это странно, но с годами я поняла, как нелюбопытны на самом деле люди, как поверхностны их собственная жизнь и их взгляды, и было бы наивным ожидать, что они будут чувствовать и жить так же, как ты.

Мои родители не читали моих стихов, а когда вышел первый сборник, мне дома некому было его показать. В любом случае, я не хотела нарваться на раздражение и необходимость защищать то, чему посвятила свою жизнь и в чем чувствовала свое призвание.

Как верили в себя

Меня считали лентяйкой в нашей благополучной родне. Я не умела варить, шить, вязать, ухаживать за больными и за квартирой. Мысль, которая жила в моей голове тогда: «Я пришла в этот мир не для того, чтобы мыть посуду и стоять у плиты». Такие мысли я не произносила вслух, чтоб не раздражать окружающих.

С детства я чувствовала, что во мне внутри живет нечто огромное и значительное. Вечное, неистребимое. Возможно, под этим подразумевалась душа или мое бессмертное Я, или божественная искра во мне. Во всяком случае, мне было понятно, чем Данко освещал путь людям. Для меня его пример был не легендой, а былью.

И я писала не о чувствах и страстях, потому что они были мне еще неведомы, но о дремлющих силах в человеке, о его божественных чертах, о его связи с неземным. Меня интересовали не конкретные люди, но идеи. Или люди – носители идей, на которые отзывалась моя душа.

Моя внутренняя жизнь была глубокой и интенсивной, я понимала, что мне не хватает мастерства вытащить ее наружу и словесно оформить. Но даже и то, что удавалось сформулировать и записать, и это хвалили, эти бледные отражения. Я была на самом деле намного глубже.

Я заявляла, что бессмертна, потому что чувствовала, есть во мне бессмертное зерно, которое все знает, на все способно и ему все в жизни по плечу. Мне также было известно, что все люди, абсолютно все, обладают этим зерном. К моим мыслям относились как к поэзии, а не как к идеям, оформленным с помощью поэтического языка. Если бы я владела терминологией, то вероятно писала бы философские трактаты, как это делали французские энциклопедисты. Их я прочитала в пятнадцать лет и была очарована их верой в общество и человека.

Я тоже верила очень искренне и пылко. А человеческие страсти меня не интересовали, я знала о них из книг. Не то чтобы скучная тема, но разве мы не пришли в этот мир, чтоб совершить нечто огромное, полезное, может быть, великое? Страсти не давали простора, они обещали только рабство.

1