Улица Горького. Фантасмагория | Страница 6 | Онлайн-библиотека


Выбрать главу

– Гиб а кик аф ир! – показывала она на сестру. – Люди из воздуха парнусы имеют! А мы такие гордые, что лучше будем мешки таскать! И от пьяных морд мать-перемать слушать!

– Ма! – дернула ее за рукав двоюродная Жанна. – А Райке Жолниной коньки купили! «Снегурки»! На ботинках!

– Херст! – еще громче заголосила Фрима. – Слышишь! Людям такой нахес! А нам одни цуресы! Ночи не спать. Чем платить налог, думать!

– Халоймес! – отмахивалась Рейзл.

Но тут на веранду приползла бабка Злата.

– Вус загт? – прицепилась она ко мне.

Пришлось втолковывать ей про Мешварга и Шурку, про бега, про лошадей и про сказочные выигрыши, которые перепадали самым смелым на нашей улице.

– О, ферд! – только и поняла бабка. – А гите вещь!

Видно, вспомнила, как у нее с дедом в каких-то затертых годах была лавка, которая торговала овсом и всякими вожжами, хомутами и другими причиндалами для лошадей.

– А гите гешефт! – залыбилась она. Небось, забыла, как они с дедом драпанули из этой лавки, когда их пришли раскулачивать.

– Пусты мансенс! – все равно не соглашалась тетка Рейзл. Только Фрима стояла на своем.

– Ингеле! – повернулась она ко мне. – Дойди до этого Шурки! Скажи, чтоб в другой раз и нас прихватил!

– Халоймес! – припечатала эту затею тетка Рейзл.

Но я все равно побрел к Шуркиному двору. Смотрю, у его ворот стоят сани старика Менделя

и паром пыхают. А сам Мендель о чем-то с Шуркой договаривается. Тут и я подоспел.

– Дядя Шура – говорю, – а моих теток на бега возьмете?

– Взял бы, – вздыхает Шурка, – да машина-то одна, а желающих вся улица…

Но тут он посмотрел на старого Менделя, а потом на его сани.

– Вот только если реб Мендель согласится вашу мишпуху с собой прихватить? – подмигнул он мне.

– Чтоб ты был так здоров… – начал было отказываться возчик. Но потом увидел мою кислую физию и вдруг передумал. – Э-э!.. Зольст але хакен вер!

– А как же? – кивнул я на клокочущий бак.

– Нит гедайге, киндл! – успокоил он меня. – Дер алте Мендель имеет этвас бессере фюр гите мишпухе!

Это он про другие сани, понял я. И стал думать, а как бы увязаться с ними. Интересно же, как это там играют, на этих бегах. Ну, что там лошади скачут, я знал. Всласть насмотрелся на эти скачки в кино. Как классно мчались кони в «Кубанских казаках»! Все Кунцево не могло наглядеться. Да еще эти песни! «Каким ты был…» да «Ой, цветет калина…». У нас ее, конечно, тут же переделали. Стали петь:

Ой, цветет картошкаДа зеленый лук,Полюбил картошкуКолорадский жук…

Все же знали, что этого вредителя напустили на наши поля зловредные американцы. Но песня-то все равно была хорошая.

А второй куплет был еще лучше:

Он живет, не знаетНичего о том,Что Трофим ДенисычДумает о нем!

«Ну уж, будьте уверены, – знали все, – главный мичуринец академик Лысенко обязательно придумает что-то верное против этой напасти. Так что у американцев глаза на лоб полезут!»

А вот про то, как играют на бегах, в кино ничего не было. Спросил у Дорохина и его брата Толика.

– Ты что, собираешься играть? – пристал было Толик.

– Да не-е… не-е… – заненекал я. – Просто так…

А сам, между прочим, все твердил немецкие слова. Крутил свои картонные «фантики» и проверял себя. «Das Wasser» – вода, «kalt» – холодная, «morgen» – завтра, «zu fliegen» – летать… И даже набрался нахальства заглянуть а конец учебника. А там стихи какие-то.

Wer reitet so spaet durch Nacht und Wind?

Es ist der Vater mit seinem Kind…

Смотрю, полно же знакомых слов. «Nacht» – ночь, «der Vater» – отец, «Kind» – ребенок. Только вот, что такое «reitet». Поискал в словаре: «reiten» – скакать. Ого, это же что-то про лошадей. В самое «оно»! И там же перевод:

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?Ездок запоздалый, с ним сын молодой.К отцу, весь издрогнув, малютка приник;Обняв, его держит и греет старик.

Кошмар какой-то! Но зацепило почему-то. «Лесной царь» называется. Гете сочинил. А перевел Жуковский.

И вот как-то раз немка давай гонять меня по словам. Всякие там «Springen», «Singen», «Laufen»… Но не на того напала. Я как орешки щелкал: «прыгать», «петь», «бежать»… И даже про «darf man herein» и «nemen Si Platz» правильно сказал: «Можно войти?» и «Садитесь!». Думал, все – отцепится. Ан нет. Тут-то Ольга Никифоровна и подсунула мне текст из дальних страниц учебника:

Wer reitet so spaet durch Nacht und Wind?

Es ist der Vater mit seinem Kind…

И стала зловредно ждать, как я буду плавать. И уже руку занесла для очередной двойки.

– Это мы не проходили, – хотел сказать я. Но вдруг понял, что это же те стихи, в которых было то самое – о всаднике, о ребенке, о каком-то царе. Не знаю, что на меня нашло, только сами собой выскочили слова:

 Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?Ездок запоздалый, с ним сын молодой…

О-о! – прибалдела училка. – Ты знаешь «Лесного царя»?

Она как-то странно посмотрела на меня, хмыкнула и принялась читать это немецкое стихотворение. Дочитала почти до конца и снова уставилась на меня:

Erreicht den Hof mit Muht und Not;In seinen Armen das Kind war tot.

 Ну!..

Я понял:

 Ездок погоняет, ездок доскакал.В руках его мертвый младенец лежал.

 У-у-у! – загудел класс. – Стра-стра-страшно!

Смотрю, а «немка» выводит в журнале «хор» – прямо против моей фамилии.

Глава пятая

Ну вот, и воскресенье пришло. С утра пораньше я уже околачивался у нашей калитки. Ждал Менделя. Возле меня собралась небольшая толпа: старик Жолнин, а с ним дочь Райка, тетя Маруся Курылева, дядя Петя Иванов, тетя Рая Штаркман с девочкой Кариной и мои двоюродные Жанна с Верой. «Это что ж, – думал я, – лошадь Менделя всех увезет? Да ни в жисть!».

И, правда. Сани у Менделя оказались нарядными, но тесными. Скамейка на троих сзади, да место для пары седоков на полу.

– Это что за гармидер! – испугался возчик, увидев живую очередь из наших соседей. – Думаете, у Менделя паровоз? Берите ноги в руки и бикицер на станцию!

Он согласился посадить к себе тетку Фриму и старика Жолнина. Нашлось бы место и для тети Раи Штаркман, но тут приползла бабка Злата.

– Идн, гиб а кик! – всплеснул руками Мендель. – Вус тун хир дизе бобе?

– Швайгт! – приказала ему моя бабка. «Молчи, мол! За умного сойдешь!».

Мендель понял, что бабку ему не переспорить, и как-то втиснул ее на заднее сиденье.

– А я! – хватило у меня духу.

– А маме? – не согласился со мной Мендель.

– Ну-у, дядя Мендель… – заныл я.

– Цидрейте менш! – выругался возчик и пошел в сторону нашей двери. Не знаю, что он там говорил, но мама вышла во двор, погрозила мне пальцем, но ничего не сказала.

– Лезь до мене! – показал Мендель на место рядом с собой.

Он натянул вожжи, щелкнул кнутом, и кони почапали по снежной улице Горького. А все, кого он не взял, побрели на станцию Рабочий поселок ждать паровичка из Усова.

Ух, как здорово было смотреть на дорогу с высоты! Сани катились ровно, только поскрипывали полозьями по проступавшему льду. А я шептал про себя какие-то строчки:

Ямщик сидит на облучкеВ тулупе, в красном кушаке…

«Вот мирово, думал я, Пушкин это придумал! – Ну, прямо про меня!»

С высоты этого самого облучка виделась вся Можайка, далеко-предалеко вперед и далеко-предалеко по сторонам. Вот Давыдково в снегу по самые крыши. Вот Мазиловские сады, белые от инея. Вот темный лес на Поклонной горе, в глуши которого, говорят, отдыхает сам Вождь. Конечно, когда в Кремле мало работы. Хотя как это может быть у Вождя мало работы – на нем же весь мир держится.

Машин на Можайке было мало, только иногда попадались редкие автобусы. Я думал, лошадь будет пугаться, но она даже ухом не вела, бежала бодренько и хвостом помахивала. А под хвостом у нее мешочек болтался. Я хотел было спросить у Менделя, для чего он, но потом сам догадался. Это чтобы конские «яблоки» на дорогу не падали, Москва же как-никак.

А Москва началась сразу после Дорогомиловской заставы. Пошли большие дома, и дорогу перебежал троллейбус. Мендель вдруг натянул поводья.

6