Маруся отравилась. Секс и смерть в 1920-е. Антология | Страница 1 | Онлайн-библиотека


Выбрать главу

Дмитрий Быков

Маруся отравилась: секс и смерть в 1920-е: антология

© Быков Д. Л., составление, предисловие

© Платонов А. П. (Мартыненко А. М.)

© Толстой А. Н., наследники

© Заболоцкий Н. А., наследники

© Бондаренко А. Л., художественное оформление

© ООО «Издательство АСТ»

От составителя

В этой книге три слабых, но знаменитых текста, примерно десять обыкновенных и три великих.

Все они рассказывают об эпохе нэпа, эпидемии самоубийств и моде на свободную любовь, а вовсе не о партийных дискуссиях, производственных прорывах и борьбе с кулачеством.

И это, граждане мои и гражданочки, даже удивительно, как сказал бы один из главных летописцев той эпохи.

Два писателя, которых никто тогда не назвал бы классиками, а многие бы даже обиделись, узнавши, что классики-то как раз эти два одессита, – писали примерно в это время: «В большом мире изобретен дизель-мотор, написаны „Мертвые души“, построена Днепровская гидростанция и совершен перелет вокруг света. В маленьком мире изобретен кричащий пузырь „уйди-уйди“, написана песенка „Кирпичики“ и построены брюки фасона „полпред“».

И тут выясняется, граждане и гражданочки, что Днепровская гидростанция не есть еще факт внутренней жизни человека и потому отражения в литературе почти не получает, разве что товарищ Асеев пишет ужасное стихотворение «Днепр пошел влево». Зато кричащий пузырь «уйди-уйди» становится сюжетообразующим элементом фантастического романа о джинне, а песенка «Кирпичики» – вообще пароль для современников и известна в сотне народных вариантов. Еще в человеческом мире происходит свободная любовь, разложение семьи, превращение партийцев в обывателей, реванш всякого старья, словом, «Ключи счастья» и «Санин» с поправкой на советскую власть.

И если кому-то покажется, что мы перепечатываем тексты столетней давности в погоне за клубничкой, – что ж, граждане, оно и тогда кое-кому так казалось. А между тем писатели говорили о том, что видели: о том, как в эпоху, наследующую великим переменам, люди кидаются в разврат и смерть, потому что опять убедились в роковой неповоротливости человеческой природы, в подлой и спасительной неизменности ея.

Вот про это книжка. А про любовь и смерть, конешно, всякому приятно почитать, и, как учит нас эпоха нэпа, – каждый пущай выкарабкивается как умеет. Издательство не исключение.

1

4 октября 1927 года в «Комсомольской правде» появилось стихотворение Маяковского, открывающее эту антологию. 31 августа того же года в «Комсомолке» появилась заметка «Скучно жить» – о самоубийствах в комсомольской среде. Оттуда Маяковский взял эпиграф.

К этой теме он обращался многажды, словно стремясь заклясть собственную манию: пытался задним числом разагитировать мертвого Есенина («Так зачем же увеличивать число самоубийств?»), издевался над Зоей Березкиной в «Клопе», застрелившейся от несчастной любви к абсолютному ничтожеству («Эх, и покроют ее теперь в ячейке!»). Как знал, что посмертно «покроют в ячейке» и его – РАППовский некролог тоже расценивал его гибель как слабость. Но внимание Маяковского к этой проблеме было продиктовано не только собственным его стремлением к самоуничтожению: скорей эту манию следует рассматривать как типичный для Серебряного века случай суицидального психоза. Потому что ведь Серебряный век не кончился в семнадцатом году. Он продолжился, хоть его драмы и спустились уровнем ниже. Раньше «половой вопрос» решали гимназисты и курсистки, стрелялись и травились представители среднего класса, теперь все это сделалось достоянием комсомольцев, фабричных работниц, красного студенчества. Хотя почему, собственно, «сделалось»? И крестьянки любить умеют, и на фабриках кипели страсти, и стихотворение Маяковского, с которого мы начали, – в сущности, лишь парафраз сардонической песенки Сологуба 1911 года:

Коля, Коля, ты за что жРазлюбил меня, желанный?Отчего ты не придешьПосидеть с твоею Анной?На меня и не глядишь,Словно скрыта я в тумане.Знаю, милый, ты спешишьНа свидание к Татьяне.Ах, напрасно я люблю,Погибаю от злодеек.Я эссенции куплюСклянку на десять копеек.Ядом кишки обожгу,Буду громко выть от боли.Жить уж больше не могуЯ без миленького Коли.Но сначала наряжусь,И, с эссенцией в кармане,На трамвае прокачусьИ явлюсь к портнихе Тане.Злости я не утаю,Уж потешусь я сегодня.Вам всю правду отпою,И разлучница, и сводня.Но не бойтесь – красотыВаших масок не нарушу,Не плесну я кислотыНи на Таню, ни на Грушу.«Бог с тобой! – скажу в слезах. —Утешайся, грамотейка!При цепочке, при часах,А такая же ведь швейка!»Говорят, что я проста,На письме не ставлю точек.Всё ж, мой милый, для крестаПринеси ты мне веночек.Не кручинься, и, обнявТалью новой, умной милой,С нею в кинематографТы иди с моей могилы.По дороге ей купиВ лавке плитку шоколада,Мне же молви: «Нюта, спи!Ничего тебе не надо.Ты эссенции взялаСклянку на десять копеек,И в мученьях умерла,Погибая от злодеек».

Главный парадокс двадцатых – который поможет нам понять многие парадоксы девяностых и нулевых, – связан с тем, что революция не принесла ни новых жанров, ни новых героев. А если и принесла, все это не приживалось: ни драматические монтажи Вишневского, лишенные психологизма, ни «литература факта», насаждавшаяся ЛЕФовцами, не имели ни читательского, ни зрительского успеха. Продолжался все тот же «Санин», только теперь эти эротические драмы разыгрывались уже в студенческих и заводских общежитиях. В одном романе нулевых революционный поэт, сторонник новых форм, заявлял: «Пролетариат сделал революцию не для того, чтобы ходить в академический театр!» «Верно, – отвечал ему более проницательный скептик. – Пролетариат сделал революцию для того, чтобы ходить в синематограф».

Литература двадцатых не предложила сколько-нибудь ярких производственных романов. Критика вцепилась в «Цемент Гладкова», потому что все остальное в этом жанре было уж вовсе некондиционно; даже в тридцатые, когда к борьбе за производственный роман подключились лучшие литературные кадры из уцелевших – Валентин Катаев, Мариэтта Шагинян, Илья Эренбург, – читать «Гидроцентраль» или «День второй» можно было только на безрыбье.

В двадцатые альтернатива еще наличествовала: пышно расцвел советский любовный роман, параллельно развивался плутовской. То-то и чудо, что величайшая из мировых революций осталась не отображена в прозе. В поэзии кое-что было, в основном по горячим следам, в драматургии тоже, но проза двадцатых, еще не загнанная в идеологическое русло, от революции отворачивалась. Интересней было рассказывать о похождениях Великого провокатора Хулио Хуренито, Великого комбинатора Остапа Бендера и прочих прелестных авантюристов: Невзорова из «Ибикуса» А. Толстого, «Растратчиков» Катаева, «Форда» Юлия Берзина, Обольянинова из булгаковской «Зойкиной квартиры». Писатели с куда большей охотой писали, а читатели читали авантюрные романы, но уж никак не историю партизанской борьбы или пролетарского трудового подвига.

Вторая же линия прозы двадцатых – прямое продолжение главной коллизии Серебряного века, отчаянной борьбы Эроса с Танатосом: что раньше было темой «Ключей счастья» или «Гнева Диониса», или фильмов с Верой Холодной и Верой Малиновской, теперь стало темой комсомольских диспутов. «Молодая советская литература» – так ее называли – озаботилась вопросом свободной любви и права на самоуничтожение. Эта коллизия в последнее время привлекает внимание многих российских и зарубежных исследователей – сошлемся хотя бы на фундаментальную статью 2005 года «Эротическая тема в ранней советской литературе», написанную Александром Беззубцевым-Кондаковым.

На что уж пуританином был Ленин, – а и он, согласно воспоминаниям Клары Цеткин, сказал ей: «В области брака и половых отношений близится революция, созвучная пролетарской». Вопрос только в том, случится ли эта революция ВМЕСТЕ с пролетарской – или ВМЕСТО нее, как способ погасить неизбежное разочарование; печальная правда заключается в том, что осуществилось второе.

1
Дмитрий Быков: Маруся отравилась: секс и смерть в 1920-е: антология 1
От составителя 1
1 1
2 2
3 3
4 3
5 4
6 6
Маруся отравилась. Секс и смерть в 1920-е 7
Владимир Маяковский: Маруся отравилась 7
Иван Молчанов: Свидание 7
Владимир Маяковский: Письмо к любимой Молчанова, брошенной им, как о том сообщается в № 219 «Комсомольской Правды» в стихе по имени «Свидание» 7
Осип Брик: Не попутчица 8
I 8
II 8
III 8
IV 8
V 8
VI 8
VII 8
VIII 9
IX 9
X 9
XI 9
XII 9
XIII 10
XIV 10
XV 10
XVI 11
XVII 11
XVIII 11
XIX 12
XX 12
XXI 12
XXII 12
XXIII 12
XXIV 13
XXV 13
XXVI 13
XXVII 13
XXVIII 13
XXIX 13
XXX 14
Пантелеймон Романов: Без черемухи 14
I 14
II 14
III 15
Николай Никандров: Рынок любви 16
I 16
II 17
III 17
IV 19
V 20
VI 20
VII 21
VIII 22
IX 22
X 23
XI 23
XII 25
XIII 26
XIV 27
XV 27
XVI 27
XVII 28
XVIII 29
XIX 29
Леонид Добычин: Встречи с Лиз 29
1 29
2 29
3 30
4 30
Сергей Малашкин: Луна с правой стороны, или Необыкновенная любовь 30
Глава первая: К некоторым читателям 30
Глава шестая: Записки Татьяны Аристарховой 31
Глава седьмая: Встреча 32
Глава восьмая: Размышление девятое[1] 34