Женщина, у которой выросли крылья (сборник) | Страница 8 | Онлайн-библиотека


Выбрать главу

Три недели спустя она изменилась до неузнаваемости: пятнистое, рябое лицо, ввалившиеся щеки, торчащий подбородок, обсыпанные коростой уши, точно ее кусают со всех сторон, отрывая куски плоти. На работу она ходила по-прежнему, она не могла позволить себе пропуски после декрета, длившегося девять месяцев. Ей нужно было слишком многое доказывать, много догонять. Но силы были на исходе, она была измучена, опустошена. Анализы крови, назначенные врачом, оказались в норме. Ничто не указывало на причины, способные вызвать появление пятен. Дома они провели дезинфекцию и вместо ковров настелили паркет, чтобы по крайней мере не беспокоиться насчет пылевых клещей.

Дети больше не рыдали, когда она уезжала от них по утрам, но зато рыдала она по пути на работу, чувствуя себя еще хуже. Прежде чем выйти из машины, она наносила на лицо толстый слой тонального крема, дабы в конторе выглядеть как подобает суперкомпетентному профессионалу. Если по выходным у них случались пикники с друзьями и коллегами, свои искусанные ноги она маскировала искусственным загаром, и все видели в ней внимательную жену и друга, не догадываясь о безобразных пятнах, покрывающих ее кожу.

Соскучившись за день по своему малышу, в машине она пыталась не давать ему уснуть. Чего она только не делала – опускала стекла, проветривая салон, громко пела, врубала радио на всю катушку, но все было напрасно – его веки слипались, и в 6:30 он уже спал. Работу она стремилась свернуть к пяти: завершить переговоры, сделать все телефонные звонки. Покончив с делами, она выбегала из офиса, чтобы быстрее увидеть малыша, но каждый раз, под ход машины, его длинные ресницы, встрепенувшись пару раз, смыкались, и он засыпал.

Еще несколько месяцев спустя она очутилась в больнице. Она лежала, опутанная проводами, трубками, подключенная к аппаратам, мучимая виной за то, что оторвалась от работы, от детей и дома. Они хоть и навещали ее, видеть их ей было больно, потому что она не могла ни толком обнять их, ни взять малыша на руки, ни поиграть с ним. В офисе ее временно перевели на удаленный режим, но она была не в состоянии полностью отдавать себя работе. У нее было чувство, что она всех подводит.

Тело ее было густо покрыто темными шрамами от укусов, которые становились все свирепее. Началось все с легкого покусывания, но теперь чьи-то зубы буквально рвали ее плоть, оставляя кровоточащие раны. Но как ни мучительна была физическая боль, куда хуже она воспринимала невозможность по-прежнему быть всем полезной в любой момент, когда она может им понадобиться.

С тех пор как ее положили в больницу, ей становилось все хуже. С каждым днем пятен на коже становилось все больше, а в тот вечер она с ужасом наблюдала, как на ее правом запястье, там, где бьется пульс, открывается воспаленная язва.

Анализы крови и другие исследования по-прежнему не приносили результатов. Зато на больничной койке у нее нашлось время подумать, побыть в одиночестве – невиданная роскошь с той поры, как она стала матерью. Она не могла ни выйти в коридор, чтобы не сбежались все медсестры, ни даже пошевелиться, прикованная трубками к приборам и капельницам. Ни работы, ни соседей по палате, которые могли бы ей помочь и посочувствовать. Она была одна, наедине со своими мыслями. Мысли бегали туда-сюда, пока ее усталый мозг под конец не остановился. Сел, подождал, пощелкал пальцами. Отдышался и снова забегал. Мысли задвигались под ритм ее дыхания: вдох-выдох, распределяя, организуя, расставляя все по своим местам. Когда произошло то-то и то-то, что она сказала и чего нет, хотя должна была, и что из этого вышло или не вышло. Мозг ее переживал что-то вроде весенней уборки, чтобы вымести всю грязь, накопившуюся за зиму, и освободить место. Итак, ясный мозг, а вокруг чистота и пустота.

Она огляделась. Как ее угораздило попасть сюда?

Она пощупала запястья – пульс успокоился – что подтверждал прибор, соединенный с датчиком на ее указательном пальце. Коснувшись нечаянно рваного края язвы, она содрогнулась от резкой боли и вспомнила момент, когда эта язва у нее появилась.

В тот вечер ее пришли навестить соскучившиеся муж и дети. Дети, с игрушками в руках, в радостном возбуждении пустились вскачь по палате. Вскоре Барби запуталась в трубках ее новой капельницы, Бэтмен, собранный из деталей лего, прилег отдохнуть под кроватью, мишка Тедди оседлал телевизионный пульт, а дети примостились рядом с ней на кровати, подчищая с подноса оставшиеся у нее после ужина желе и печенье и болтая сто слов в минуту. Она с любовью и умилением слушала их голоса, как они смешно путают слова, торопясь рассказать ей все-все. Муж сидел рядом в кресле и молчал, чтобы они без помех пообщались, лишь с тревогой рассматривал ее при свете лампы.

Потом вдруг раздался деликатный стук в дверь – это добрая медсестра, которая ни слова не сказала, когда они вчетвером ввалились к ней в палату, пришла предупредить, что время для посещения заканчивается. Они оделись, напялили чуть ли не до подбородка свои теплые шерстяные шапки, отчего их мягкие щечки сжались вместе, сунули пухлые ручонки в рукавицы. Каждый чмокнул ее в щеку и губы, силясь обхватить ее всю, целиком. И как ни жаль было расставаться, но делать нечего, пришлось их отпустить.

Ее пальцы снова затеребили укус.

Именно тогда, помнится, возникло это ощущение – предчувствие новой раны. Тогда она впервые поняла, что отметины у нее на коже появляются не спонтанно, не сами по себе, но вполне закономерно. Тогда она впервые нащупала эту связь.

Она поцеловала мужа и снова стала извиняться.

– Не надо, – сказал он, – просто выздоравливай.

И перед детьми она извинилась.

– Ты не виновата, мама, что заболела, – запищали они.

Они вышли. Слыша из коридора их отдаляющиеся голоса, она чувствовала, что наоборот – бесконечно виновата перед ними. И перед собой. Виновата, потому что виновата.

Ее пальцы замерли на запястье. Это все чувство вины. Когда она едва не уронила ребенка возле кроватки, она готова была возненавидеть себя. Когда опаздывала забрать их из школы, ее тоже мучила вина. Она казнилась, когда ей не давали отгул во время их болезни. Ей было стыдно за беспорядок в доме, и по ее вине подруга, у которой случилось несчастье, скрыла это от нее. Как она могла не заметить ни усталости, ни предательски потухших глаз, ни недомолвок? Это же очевидно. Она была виновата, что забыла позвонить родителям, как обещала, хотя сто раз собиралась, но что-то ее отвлекло. Виновата, что торчит на работе, когда ее ждут дома, виновата, что сидит дома, когда должна быть на работе. Виновата, что потратилась на пару туфель, что взяла у детей кусок пиццы, что забросила спортзал.

Вины в ней накопилось столько, что она сама стала олицетворением вины.

Ее бесило, что она все время, как ей казалось, оказывается не в то время и не в том месте. Что ей всегда нужно искать объяснений, оправданий. Она ненавидела, когда ее осуждают, и чувство, что ее осуждают, когда никто и не думал ее осуждать. Она ненавидела эти ложные сигналы тревоги.

Все это было неправильно, жуть как неправильно. Она понимала, что эти мысли иррациональны, от них один вред, ведь она любит свою работу и любит своих детей. Она хорошая мать.

Пальцы снова скользнули по запястью. Она взглянула – и глазам своим не поверила: неужели? Самый последний воспаленный укус явно побледнел. Нет, он не исчез, но язва точно начала заживать. Она так удивилась, что даже подскочила, как и показатели на приборе, измеряющем сердечный ритм.

Вина.

Это все чувство вины.

Вина буквально съедала ее заживо, и кожа ее стала как лоскутное одеяло.

Это ужасно, но теперь она хотя бы понимает причину своей загадочной кожной болезни, и впереди для нее забрезжил свет. Она всегда знала: выяснить, в чем дело, – это уже полдела. Так и детей учила, когда тем случалось надолго захандрить.

Она скорее закатала рукава рубашки и осмотрела кожу. И правда: укусы бледнеют, даже самые яркие, и, глядя на это, она припомнила обстоятельства появления каждого пятна. Деловая поездка в Лондон. Вторые сутки круглосуточных собеседований с потенциальными няньками. Школьная поездка в музей, куда она не смогла сопровождать своих крошек. Десятилетний юбилей их свадьбы, когда ее, пьяную, вывернуло на нарциссы перед домом, а потом сморило на полу в ванной. Третий подряд отказ на приглашение на ужин к друзьям. Каждый из шрамов символизировал такой отказ или того хуже – отказ в помощи.

8