Паутина судьбы | Страница 7 | Онлайн-библиотека


Выбрать главу

В рассказе Морхинина старушка вспоминает юность, влюбленность в Собинова, пронесенную через всю жизнь, и последний концерт великого певца – уже полного, с голым черепом, пожилого человека. Но для нее он оставался по-прежнему молод, неотразим. Она провожала его и в последний путь, а потом, в день его рождения, несмотря на свою скудную, трудную, неустроенную жизнь, всегда приносила к надгробию скромный букет. Может быть, этот знак счастливого воспоминания оказывался слишком жалким, но верным – из года в год. Словом, рассказ был сентиментальный, как заказывал Обабов. Назывался он «Последний концерт».

– Эта штука пройдет железно! – восклицал наставник неопытного писателя. – Только не вздумай посылать в толстый журнал, политизированный, чванливый, избалованный знаменитыми авторами и охраняемый капризными редакторами. Надо послать в журнальчик для женщин.

Морхинин послал рассказ в журнал «Труженица». Обабов радовался перспективе публикации «Последнего концерта» больше самого Морхинина:

– Когда рассказ выйдет, с тебя бутылка «Саперави» или «Цинандали». Ты знаешь, водку я не употребляю, – заявил он.

Позвонив через две недели, Морхинин услышал приятный женский голосок, подтвердивший судьбу рассказа в ближайшей перспективе.

Наконец долгожданный день настал. «Октябрь уж наступил, уж роща отряхает последние листы…» – напевал про себя Морхинин, отправляясь по адресу женского журнала. Морхинин оказался в бухгалтерии, где предъявил паспорт и получил значительную для него сумму. Потом возникла девица из редакции (курьер или секретарь), почему-то кривившая верхнюю часть своей фигуры налево – из особого кокетства, что ли… Кривила она и рот, любезно отдавая автору два прекрасных глянцевых и ярких авторских экземпляра. Одета «труженическая» девица оказалась исключительно в клетчатое – расклешенную юбку и блузку с рукавами на три четверти.

С самодовольно-счастливой улыбкой Морхинин принял из рук девицы эти два бесплатных журнала как автор основной прозаической вещи (остальное – всякая дребедень). И вот его большой, замечательно оформленный рассказ «Последний концерт» с рисованным изображением поющего Собинова и четким, на светло-голубом фоне, указанием автора: «Виктор Морхинин».

У него потемнело в глазах. Руки, державшие журналы, затряслись от досады.

– Но, простите… как вас зовут? – обратился злосчастный писатель к клетчатой курьерше или секретарше.

– Меня? Римма, – немного удивилась вручившая ему авторские экземпляры девица.

– Римма… Но почему? – воскликнул Морхинин, сразу ставший несчастнейшим человеком. – Почему – Виктор? Меня зовут Валерьян.

– А… да, да… Извините, так получилось. Понимаете ли, номер уже направляли в типографию, а тут обед… А литературный секретарь куда-то ушел… А технический секретарь принес подписанный главным редактором макет и спросил: как зовут автора? И кто-то сказал: кажется, Виктор. Так и поставили: Виктор. Материал отправили и пошли обедать.

– Как же я буду дарить журнал с моим рассказом друзьям, родственникам, официальным лицам? Мне скажут: «Это не ты написал, а твой однофамилец». Что мне теперь делать?

– Н-не знаю, – пожала плечиками «клетчатая» девица и еще больше искривилась в левую сторону, собираясь уходить. – Тираж уже выпущен, его продают по всему городу.

– Я пойду к главному редактору. Это безобразие. Я потребую, чтобы в следующем номере дали опровержение, пояснение… извинение… Я не знаю что…

– Вряд ли это возможно. Хотя… Но такого случая у нас, пожалуй, никогда еще не было, – вздохнула Римма, скривила рот виноватой улыбочкой и торопливо удалилась.

– Черт бы вас побрал! – довольно громко произнес Морхинин. – И ведь в редакции все женщины. Где аккуратность, внимательность? Мать вашу перемать! Дуры!

Он позвонил по внутреннему телефону и попросил соединить с главным редактором Альбиной Алябиной. Сказали, что она будет через три дня.

Вечером Морхинин с хмурым видом сидел перед Обабовым в Домнартворе за одним из канцелярских столов. Между ними стояла бутылка «Напареули», а на расстеленной бумаге оставалось еще несколько пирожков с мясом. Лежали и два экземпляра «Труженицы» с рассказом Морхинина, перекрещенного в Виктора. Все уже было переговорено, бутылка почти выпита. Морхинин вертел в руках граненый стакан.

– Хорошо, я куплю еще несколько экземляров, переправлю имя сверху сам, но журналов выпущено девятнадцать миллионов семьсот пятьдесят тысяч. Некто Виктор Морхинин прославился.

– Мм… да… – Обабов потер переносицу и долил в стаканы вино. – Должен тебя еще раз огорчить. Как я узнал, Виктор Морхинин существует, член Союза писателей. Довольно серый прозаик, но в писательских кругах известен. Это его сейчас поздравляют… Ты не думай, я не имею намерения поиздеваться над тобой в связи с гнусной ошибкой. Я это делаю, чтобы ты знал: бывает и похуже. Привыкай держать удар писательской судьбы. А факт таков: ты по паспорту получил деньги на Валерьяна, а Виктор приобрел за твой счет дополнительную известность среди «самого читающего народа».

Морхинин все-таки поехал в редакцию «Труженицы» ко времени, когда должна была появиться Алябина, главный редактор. На звонки по внутреннему телефону никто не отвечал, по городскому тоже.

В здании располагалось не менее восьми редакций. Взобравшись примерно на пятый этаж (ему почему-то казалось: «Труженица» находилась где-то здесь), Валерьян постучал в полированную дверь кабинета и вошел. При входе он не заметил никаких табличек.

За письменным столом, положив локти на стол, а подбородок на сомкнутые костлявые пальцы, грозно возвышался старик с вислым носом, с толстыми стеклами очков, с круглой головой, отсвечивающей свинцом.

– Что? – хрипло и желчно спросил старик. – Что вам нужно?

– Видите ли, произошло недоразумение. Мой рассказ в журнале «Труженица»…

– Вы слепой?! – перебил грозный старик с вислым носом. Будто для подтверждения этого предполагаемого им факта он снял свои широкие очки с толстыми стеклами и снова посадил их себе на нос.

Морхинин помотал головой.

– Где вы ищите журнал «Труженица»? Я спрашиваю – здесь? А меня отыскали вместо кривляки Алябиной?

Старик неожиданно проворно выбрался из-за стола, схватил Морхинина за рукав и потащил в коридор.

– Может быть, вы неграмотный? – продолжал он, тыча костлявым пальцем в стену рядом с дверью кабинета. – Вы не прочитали по слогам объявление, что здесь находится известный всему миру журнал «Костер»? – злобно сказал он и осекся.

На стене не имелось ничего, кроме темного следа в форме крупного четырехугольника. Были еще четыре дырочки от бывших шурупов, наверное, державших ранее само объявление.

– А вы знаете, что вчера ночью вдоль Краснопресненской набережной лупили полчаса из крупнокалиберного пулемета?

Морхинин поздно пришел после церковной службы домой и ни о чем не слыхал.

– Из пулемета? – поразился он. – У нас в Москве?!

– В Чикаго! – сострил старик и оскалил вставные челюсти. – Если, конечно, там есть Краснопресненская набережная. Вы не слышали, что танками давили совдеповскую толпу и при этом погибли три прекрасных молодых человека? Красавец-еврей, красавец-украинец и еще один тип…

– Тоже красавец? – по инерции переспросил Валерьян. – Ну а журналы-то почему убрали?

– Не убрали, а, по-видимому, перенесли. «Костер», кажется, не требуется больше зарождающейся демократии.

Старик мрачно вернулся в свой обезличенный кабинет, с размаху захлопнув дверь.

Морхинин обнаружил редакцию «Труженицы» этажом ниже, но там не нашлось ни одного сотрудника кроме уборщицы, которая запирала каждую комнату ключом. На вопрос Морхинина о редакторах, уборщица ответила:

– Нету, ни одного криспадента. Все скрылися. Им предоставили новое помещение гдей-то. А где, дорогой товарищ, не могу сообчить. Не знаю.

И Морхинин понял, что в усилии восстановить свое имя он потерпел фиаско. Потому как искать сейчас во взболомученной Москве помещение нужной редакции представлялось делом безнадежным. И он махнул рукой, спустился и зашагал в Домнартвор для совещания с Обабовым.

Однако Морхинин писал ночами новый роман: историко-литературный, если можно так определить его жанр. Словом, это была как бы очень вольная биография древнеримского поэта – прославленного, когда-то превозносимого до небес восторженной толпой почитателей, скандального и шумного, писавшего стихи о неразделенной любви. Из-за нее и погибшего.

7