Грозные чары | Страница 62 | Онлайн-библиотека


Выбрать главу

В конце концов так оно и вышло. Я снова набрала полную грудь воды и в панике начала беспорядочно барахтаться, пока не вырвалась на поверхность, широко раскрыв изъеденные солью глаза. Руки так устали, что еле-еле загребали воду, не в силах не только продвигать меня вперед, но хотя бы поддерживать на плаву. Шум бурунов звучал все глуше, словно они были совсем далеко или же звук доносился сквозь воду, заливавшую мне уши... Меня тащило назад, вниз, вниз, как мешок со свинцом или утопленника, который скоро затеряется среди прочего хлама и обломков, вынесенных морем на берег ясным утром...

Ясное утро уже наступило. Глупо бороться и бултыхаться во тьме, когда я могу просто уступить, вот так опускаться вниз, где через миг-другой, стоит мне протянуть ногу, она коснется песка, золотого песка, и будет полно воздуха, свежего воздуха, что несет радость и не ранит легкие... нет-нет, это всего лишь музыка и сон... как глупо с моей стороны так испугаться сна... Мне снилась тысяча подобных снов, где плывешь или летишь сквозь мглу. Через несколько секунд я проснусь, и будет сиять солнце, и рядом будет Макс...

И он оказался рядом. Он поднимал меня вверх. Он пихал и толкал меня все вверх и вверх, из кошмара и удушающей тьмы на воздух.

Я снова могла дышать. Я находилась на поверхности, куда меня вытолкнули с такой силой, что просто невероятно, чтобы она принадлежала обычному человеку. И пока я барахталась, откашливая море из горящих легких, тело моего спасителя изогнулось рядом со мной в плавном нырке, который полуприподнял, полубросил меня поперек течения, а потом, прежде чем море успело снова захватить меня и утащить прочь, меня толкнуло и швырнуло вперед, сильно и больно, прямо в белое клокотание и смятение бурунов, где я бултыхалась безвольно, точно тряпка на ветру.

Огромная волна приподняла меня, пронесла вперед, прокатилась над головой и выронила меня, совершенно беспомощную, среди белой пены. Я камнем пошла вниз, ударилась обо что-то и ничком опустилась на дно... распластавшись на песке пологого пляжа. Отхлынувшее море неслось мимо, но я уже впилась в землю пальцами, подобно крючьям удержавшими меня против тянущей силы волны. Море несколько секунд трепало меня и отхлынуло. Всхлипывая и задыхаясь, я ползла и тянулась вверх по склону, пока следующая волна, слабее первой, не накрыла меня и не откатилась, смыв борозду, оставшуюся от моего продвижения.

И вот я вползла по пенящейся отмели на твердый сухой берег.

Последнее, что смутно вспоминается: уже падая, я оглянулась на своего спасителя и увидела, как он выпрыгивает из волн, словно чтобы убедиться, что я в безопасности. Черное тело слегка фосфоресцировало, след сверкал на воде зеленым и белым. Полоска звездного света на миг выхватила изящный спинной плавник, вспыхнула на нем – и вот дельфин исчез, победно хлопнув хвостом, так что в скалах зазвенело эхо. А я растянулась на песке, едва ли в футе от кромки воды.

ГЛАВА 20

Хоть грозно море, но и милосердно.

Его напрасно проклинал я.

У. Шекспир. Буря. Акт V, сцена 1

Свет... Он висел высоко в небе, прямо у меня над головой.

И даже когда он постепенно превратился в лампу, стоявшую в окне домика почти на самой вершине утеса, то все равно казался таким же далеким, как луна в небе. Теперь я уже почти не помню, чего стоило мне вскарабкаться в своей мокрой леденящей одежде вверх по тропинке на каменистую кручу, но, надо полагать, мне еще крупно повезло, что там вообще оказалась тропа. Наконец я кое-как одолела ее и остановилась, прислонившись, вернее, рухнув на ствол старой оливы, нависшей над ручьем, который прорезал тропу и резко обрывался к морю сразу же за грубо сколоченным мостом.

Утес как бы раскалывался на две части, и в образовавшийся просвет выходила неглубокая долина, убегавшая прочь от моря. Я смутно различала кое-где среди олив участки ровной земли, на которых с грехом пополам выращивались бобы и пшеница. Тут и там виднелись разрозненные огоньки крестьянских домишек – каждый со своей небольшой рощицей и своим пастбищем для коз и овец. Деревья по большей части были старыми, темные густые кроны шептали и трепетали даже в безветренной низине, а маленькие твердые плоды, осыпаясь, стучали по земле, точно град. Переплетенные ветви чернели на фоне ближнего освещенного окна.

Я заставила свое дрожащее, словно свинцом налитое тело двигаться. Под ногами перекатывались и с чавканьем лопались оливки. Я зацепилась босой ногой за стебель ромашки, ушиблась пальцем о камень и вскрикнула. Немедленно в ответ раздался лай, и какая-то собака – одна из тех злобных, полудиких тварей, какими кишат греческие деревни, – вылетела навстречу мне из-за деревьев. Не обращая на нее внимания, я заковыляла дальше, а она, вся ощетинившись и рыча, кружила вокруг. В ногу мне ткнулся холодный мокрый нос, но собака так и не укусила. В следующий миг дверь хижины отворилась и по траве протянулась полоса света. В проеме показался плотный мужской силуэт.

Я из последних сил шагнула на свет.

– Пожалуйста, – еле слышно выдохнула я по-английски, – пожалуйста... не могли бы вы помочь мне?

Несколько секунд царило изумленное молчание, пока хозяин дома ошеломленно разглядывал меня – вышедшую из ночи, точно призрак, всю мокрую и грязную, в песке и пыли, с кружащей у ног собакой. Затем он оглушительно рявкнул, отчего собака мгновенно убралась, поджав хвост, и что-то отрывисто спросил у меня. Не знаю, что именно, я даже не поняла, на каком языке, да и все равно мне вряд ли хватило бы сил ответить. Я просто слепо шагнула вперед, навстречу свету и домашнему теплу, непроизвольно протянув руки в классическом умоляющем жесте, и тяжело рухнула на колени у порога, прямо у его ног.

Должно быть, мой обморок длился не больше двух-трех секунд. Я слышала, как мужчина кого-то позвал, потом раздался вопросительный и тревожный женский голос, и чьи-то руки, подхватив меня, не то понесли, не то потащили к свету и теплу комнаты, где в очаге еще алели раскаленные угольки. Мужчина что-то повелительно и резко сказал жене, а потом быстро вышел, хлопнув дверью. На один смутный, пронизанный безумной паникой миг я испугалась, куда это он, но уже в следующую секунду, когда женщийа, разразившись потоком неразборчивых гортанных слов, начала возиться с моей мокрой, липнущей к телу одеждой, я поняла, что ее муж всего лишь покинул единственную комнату хижины, пока я переоденусь.

С одежды струилась вода, я бы сама ни за что с ней не справилась. По-моему, пожилая хозяйка, раздевая меня, пыталась задавать какие-то вопросы, но я не только ничего не понимала, а даже вряд ли слышала. Мой ум впал в такое же леденящее оцепенение, как и тело, я вся тряслась от холода и изнеможения. Вскоре меня раздели и насухо вытерли – чудесным льняным полотенцем, но таким пожелтевшим и жестким, как будто оно являлось частью приданого этой женщины и до сих пор ни разу не использовалось по назначению, – а потом завернули в груботканое одеяло и бережно усадили в кресло перед очагом. В. огонь подбросили дров, над пламенем повесили котелок, и лишь когда моя одежда была аккуратно развешана над очагом – хозяйка с нескрываемым любопытством пощупала тонкий нейлон, – старуха подошла к двери и позвала мужа назад.

Он вошел, престарелый крестьянин самого что ни на есть злодейского вида, со свирепыми усами и торчащей из зубов замусоленной самокруткой. За ним – само собой разумеется – следовало двое других, приземистых крепких мужчин того же склада со смуглыми дикарскими физиономиями. Они столпились на свету, разглядывая меня. Хозяин задал какой-то вопрос.

Я покачала головой, однако спросить о том, что больше всего интересовало меня в данный момент, оказалось совсем нетрудно. Вытащив руку из-под одеяла, я повела ею кругом и спросила:

– Керкира? Это... Керкира?

Вызванный этим вопросом шторм кивков и утвердительных «не» доставил мне чисто физическое облегчение. Начать человеческое общение, знать, где ты находишься, – какая благодать! Бог весть какого еще ответа я ждала: полагаю, обрывки пережитого кошмара еще витали вокруг меня и лишь четкое, облеченное в слова подтверждение, что все хорошо, могло окончательно вывести меня из дурного сна – близкой и одинокой гибели в море, заточения на «Алистере» в лапах Годфри, неизвестного черного утеса, на который я карабкалась из последних сил. Это был остров Корфу, и это были греки. Я была спасена.

62