Выбрать главу

Николай Семенович Тихонов

Двенадцать баллад

Баллада —

Скорость голая…

„Лицом к лицу'

Баллада о синем пакете

Локти резали ветер, за полем лог, Человек добежал, почернел, лег. Лег у огня, прохрипел: коня — И стало холодно у огня. А конь ударил, закусил мундштук, Четыре копыта и пара рук. Озеро — в озеро, в карьер луга, Небо согнулось, как дуга. Как телеграмма, летит земля, Ровным звоном звенят поля. Но не птица сердце коня, не весы, Оно заводится на часы. Два шага — прыжок и шаг хромал, Человек один пришел на вокзал. Он дышал, как дырявый мешок. Вокзал сказал ему: хорошо. — Хорошо — прошумел ему паровоз, И синий пакет на Север повез. Повез, раскачиваясь на весу, Колесо к колесу, колесо к колесу. Шестьдесят верст, семьдесят верст — На семьдесят третьей — река и мост. Динамит и бикфордов шнур — его брат, И вагон за вагоном в ад летят. Капуста, подсолнечник, шпалы, пост, Комендант прост и пакет прост. А летчик упрям и на четверть пьян. И зеленою кровью пьян биплан. Ударило в небо два крыла И мгла зашаталась, и мгла поплыла. Ни прожектора, ни луны, Ни шороха поля, ни шума волны. От плеч уж отваливается голова, Тула мелькнула — плывет Москва. Но рули заснули на лету, И руль высоты проспал высоту, С размаху земля навстречу бьет, Путая ноги сбегался народ. Сказал с землею набитым ртом: —   Сначала пакет — нога потом. Улицы пусты — тиха Москва, Город просыпается едва-едва, И Кремль еще спит, как старший брат, Но люди в Кремле никогда не спят. Письмо в грязи и крови запеклось, И человек разорвал его вкось. Прочел, о френч руки обтер, Скомкал и бросил за ковер. —   Оно опоздало на полчаса, Не нужно — я все уже знаю сам.

1922.

Перекоп

Катятся звезды, к алмазу алмаз, В кипарисовых рощах ветер затих, Винтовка, подсумок, противогаз, И хлеба фунт на троих. Тонким кружевом голубым Туман обвил виноградный сад, Четвертый год мы ночей не спим, Нас голод глодал и огонь и дым, Но приказу верен солдат. Красным волкам За капканом капкан, Захлебнулся штык, приклад пополам, На шее свищет аркан. За море, за горы, за звезды спор, Каждый шаг наш и не наш. Волкодавы крылатые бросились с гор, Живыми мостами мостят Сиваш. Но мертвые, прежде чем упасть, Делают шаг вперед, Не гранате, не пуле сегодня власть И не нам отступать черед. За нами ведь дети без глаз, без ног, Дети большой беды, За нами города на обломках дорог, Где ни хлеба, ни огня, ни воды. За горами же солнце и отдых, и рай, Пусть это мираж — все равно… Когда тысячи крикнули слово: отдай — Урагана сильней оно. И когда Луна за облака Покатилась, как рыбий глаз, По сломанным, рыжим от крови, штыкам, Солнце сошло на нас. Дельфины играли вдали, Чаек качал простор, И длинные серые корабли Поворачивали на Босфор. Мы легли под деревья, под камни, в траву; Мы ждали, что сон придет Первый раз не в крови и не на яву, Первый раз за четвертый год. Нам снилось, если сто лет прожить, — Того не увидят глаза, Но об этом нельзя ни песен сложить, Ни просто так рассказать.

1922.

Баллада о дезертире

Сергею Колбасьеву

Часовой усталый уснул, Проснулся — видит в траве В крови весь караул Лежит голова к голове. У каждого семья и дом… Становись под пули солдат, А ветер зовет: уйдем… А леса за рекой стоят. И ушел солдат… но в полку Тысяча ушей и глаз, На бумаге печать в уголку, Над печатью штамп и приказ. И сказал женщине суд: — Твой муж трус и беглец, И твоих коров уведут И зарежут твоих овец А солдату снилась жена, И солдат был сну не рад, Но подумал: она одна, И вспомнил, что он солдат. И пришел домой как есть, И сказал: отдайте коров И овец иль овечью шерсть, Я знаю все — и готов. Хлеб, два куска Сахарного леденца, А вечером сверх пайка… Шесть золотников свинца.

1921.

Баллада об отпускном солдате

Батальонный встал и сухой рукой Согнул пополам камыш. —   Так отпустить проститься с женой, Она умирает? — говоришь. —   Без тебя винтовкой меньше одной, Не могу отпустить — погоди, Сегодня ночью последний бой, Налево кругом — иди. …Пулемет задыхался, хрипел, бил, И с флангов летел трезвон, Одиннадцать раз в атаку ходил Отчаянный батальон… Под ногами утренних лип Уложили сто двадцать в ряд, И табак от крови прилип К рукам усталых солдат. У батальонного по лицу Красные пятна горят, Но каждому мертвецу Сказал он: спасибо, брат! Рукою острее ножа — Видели все егеря — Он каждому руку пожал, За службу благодаря. Пускай гремел их ушам На другом языке отбой, Но мертвых руки по швам Равнялись сами собой. — Слушай, Денисов, Иван, Хоть ты уж не егерь мой, Но приказ по роте дан… Можешь итти домой. Умолкли все под горой… Ветер как пес дрожал… Сто девятнадцать держали строй, А сто двадцатой встал. Ворон сорвался, царапая лоб, Крича как человек, И дымно смотрели глаза в сугроб Из-под опущенных век. И лошади стали трястись и ржать, Как будто их гнали с гор, И глаз ни один не смел поднять, Чтобы взглянуть в упор. Уже тот далеко ушел на Восток, Не оставив на льду следа… Сказал батальонный, коснувшись щек: — Я, кажется, ранен. — Да!

1922.

Махно

Илье Груздеву.

Не пастух собирает стадо, Не к ранней трезвонят часто, То сзывает раду — громаду Сам батько Махно клыкастый. Зачервонели по ветру сабли, По Днепру зажупанили вести, Что коммуников руки ослабли, Краснозвездцы в селах не в чести. Затрещали скворцами наганы, Закрывают молодайки двери, Сизым полымем за туманы Залетают жар-птицы перья. Не чижи в воробьиной луже,— Кувыркаются паровозы, И гуляет батько, не тужит, Точно в картах тузовый козырь. Но все глуше маузеры лают, Все тусклее полощутся сабли, Уже кони землю зацепляют, Пулеметы гребут, как грабли… Не побить всех днепровских уток, Не угнать за лиман все тучи, Еще много кожаных курток На московских плечах колючих. Понатешился батько посевцем, Дарит ветер он красным доломаном И уходит обратно к королевцам, К синеусым молдавским банам. Пьет и бьет за чаркою чарку, Снова зубы, как сабли, точит… И, как угли, дымятся жарко Завидущие батькины очи.
1