Ледяной дом | Страница 7 | Онлайн-библиотека

Эзотерическая литература. Гороскопы. Гадания. Сонники. Бесплатно, без регистрации.
Вакансии. Поиск работы в вашем городе. Бесплатно, без регистрации.

Выбрать главу

Новую грань во взгляде Пушкина на Тредьяковского открывает письмо его к Лажечникову, где поэт отстаивал попранное в лице Тредьяковского достоинство русского литератора и ученого. Донесение Тредьяковского Академии, которое, по словам Пушкина, «трогательно чрезвычайно», – это его рапорт в Императорскую Академию наук от 10 февраля 1740 года с жалобой на «бесчестье и увечье», нанесенные ему Волынским. С последовавшим вскоре падением кабинет-министра связано следственное дело Волынского – второй упоминаемый Пушкиным в письме к автору «Ледяного дома» исторический источник. Оба эти источника в 1830-х годах не были еще опубликованы и, как видно из воспоминаний Лажечникова «Знакомство мое с Пушкиным», остались ему неизвестными в пору работы над «Ледяным домом».

Письмо Пушкина к Лажечникову – свидетельство весьма строгой оценки им Волынского, которая шла вразрез не только с изображением этого исторического деятеля в романе Лажечникова, но и вообще с наиболее распространенным в то время взглядом на него. Формированию его мнения способствовало углубленное изучение архивных материалов по русской истории XVIII века, раскрывшее Пушкину ряд тоновых сторон личности и деятельности Волынского, и окончательно укрепило знакомство поэта с изложением «дела» кабинет-министра. Со сдержанным отношением Пушкина к «мучителю» Тредьяковского связана высказанная им в том же письме характеристика Бирона, о котором Пушкин писал, что «на него свалили весь ужас царствования Анны, которое было в духе его времени и в нравах народа» [А. С. Пушкин. Полн. собр. соч. – М. – Л., 1949, т. XVI, с. 62]. Эта характеристика была воспринята Лажечниковым как «непостижимая… обмолвка великого поэта» [А. С. Пушкин в воспоминаниях современников: В 2-х т. – М., 1974, т. I, с. 180-181]. Между тем смысл пушкинского суждения заключался вовсе не в возвышении фигуры временщика за счет Волынского.

В «Заметках по русской истории XVIII века» (1822) Пушкин охарактеризовал Бирона как «кровавого злодея». Таким образом, в оценке личности Бирона он не расходился с Лажечниковым. Но Пушкина не могла удовлетворять точка зрения официальной историографии, противопоставлявшей злодея временщика добродетельной государыне и переносившей на него одного вину за все ужасы бироновщины. Пушкин сознавал, что причины их были глубже, коренились в «духе времени», вызвавшего к жизни деспотическую монархию XVIII века, в особенностях национального развития, сообщивших русскому абсолютизму поело смерти Петра черты «азиатского невежества» [А. С. Пушкин. Полн. собр. соч. – М. – Л., 1949, т. XI, с. 14]. Что же касается исторического смысла деятельности Бирона, то Пушкин видел его в деспотически непреклонном пресечении всех попыток русской аристократии к установлению олигархического образа правления, которые представлялись поэту основной консервативной тенденцией русской истории XVIII века. Как видим, можно спорить с Пушкиным (особенно с точки зрения наших нынешних знаний о прошлом) по существу его исторических воззрений, но ни о какой «обмолвке» его в споре с Лажечниковым не может быть и речи.

Пушкин рассматривал разные эпохи русской жизни в их исторической взаимосвязи, воспринимая каждую из них как звено единого, сложного исторического движения. Поэтому для него приобретали такое значение конкретные черты исторических лиц, их психология, истинные масштабы и пропорции, присущие изображаемому моменту.

Ключом к разгадке характера любого из деятелей эпохи, будь то история или современность, Пушкину служило познание ее социальных и культурно-исторических сил, понятых одновременно в их исторической неповторимости и в глубинных их связях с прошлым и будущим. «Угаданная», воскрешенная в своей жизненной реальности эпоха должна была, согласно идеалу Пушкина – художника и историка, засиять своей собственной, объективно присущей ей поэзией, а не служить послушным выражением поэтической идеи автора.

Иначе, в свете романтических и в то же время просветительски окрашенных представлений, воспринимал историю Лажечников. В истории его занимали не столько ее жизненная светотень и глубинные причинно-следственные связи, сколько яркие драматические картины и аналогии с современностью. Свинцовые тени николаевского царствования, трагедия героического и романтически действенного поколения дворянской молодежи, сомкнувшиеся вокруг императорского трона остзейцы – все это обострило художественную восприимчивость Лажечникова и гражданскую его непримиримость к мертвящему холоду и немецкому засилью бироновщины. Яркий романтический талант облек живой гражданский и патриотический пафос «Ледяного дома» в образы, внятные и для читателей 1830-х годов и для последующих поколений. И Пушкин, справедливо оспаривавший точность исторической картины, нарисованной Лажечниковым, прав был и тогда, когда предрекал создателю «Ледяного дома»: «… поэзия останется всегда поэзией, и многие страницы… романа будут жить, доколе не забудется русский язык».

П. Петрунина

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I

Смотр

Какая смесь одежд и лиц,

Племен, наречий, состояний!

Пушкин, «Братья-разбойники»

Поник задумчивой главой,

Пора весны его с любовию, тоской

Промчалась перед ним,

Красавиц томны очи,

И песни, и пиры, и пламенные ночи.

Все вместе ожило; и сердце понеслось

Далече…

Пушкин, «Андрей Шенье»

Боже мой! Что за шум, что за веселье на дворе у кабинет-министра и обер-егермейстера Волынского? Бывало, при блаженной памяти Петре Великом не сделали бы такого вопроса, потому что веселье не считалось диковинкой. Грозен был царь только для порока, да и то зла долго не помнил. Тогда при дворе и в народе тешились без оглядки. А ныне, хоть мы только и в четвертом дне святок (заметьте, 1739 года), ныне весь Петербург молчит тишиною келий, где осужденный на затворничество читает и молитвы свои шепотом. После того как не спросить, что за разгулье в одном доме Волынского?

Только что умолкли языки в колоколах, возвестившие конец обедни, все богомольцы, поодиночке, много по двое, идут домой, молча, поникнув головою. Разговаривать на улицах не смеют: сейчас налетит подслушник, переведет беседу по-своему, прибавит, убавит, и, того гляди, собеседники отправляются в полицию, оттуда и подалее, соболей ловить или в школу заплечного мастера [то есть в Сибирь, на каторгу или к палачу]. Вот, сказали мы, идет народ домой из церквей, грустный, скучный, как с похорон; а в одном углу Петербурга тешатся себе нараспашку и шумят до того, что в ушах трещит. Вскипает и переливается пестрая толпа на дворе. Каких одежд и наречий тут нет? Конечно, все народы, обитающие в России, прислали сюда по чете своих представителей. Чу! да вот и белорусец усердно надувает волынку, жид смычком разогревает цимбалы, казак пощипывает кобзу; вот и пляшут и поют, несмотря, что мороз захватывает дыхание и костенит пальцы. Ужасный медведь, ходя на привязи кругом столба и роя снег от досады, ревом своим вторит музыкантам. Настоящий шабаш сатаны!

Православные, идущие мимо этой бесовской потехи, плюньте и перекреститесь! Но мы, грешные, войдем на двор к Волынскому, продеремся сквозь толпу и узнаем в самом доме причину такого разгульного смешения языков.

– Мордвы! чухонцы! татары! камчадалы! и так далее… – выкликает из толпы по чете представителей народных великий, превеликий или, лучше сказать, превысокий кто-то. Этот кто-то, которого за рост можно бы показывать на масленице в балагане, – гайдук его превосходительства. Он поместился в сенях, танцуя невольно под щипок мороза и частенько надувая себе в пальцы песню проклятия всем барским затеям. Голос великана подобен звуку морской трубы; на зов его с трепетом является по порядку требуемая чета. Долой с нее овчинные тулупы, и национальность показывается во всей красоте своей. Тут, не слишком учтиво, оттирает он сукном рукава своего иному или иной побелевшую от мороза щеку или нос, и отряхнув каждого, сдает двум скороходам. Эти ожидают своих жертв на первой ступени лестницы, приставив серебряные булавы свои к каменным, узорочным перилам. Легкие, как Меркурии [Меркурий – покровитель путешественников; изображался с крылышками на головном уборе и сандалиях – ант. миф.], они подхватывают чету и с нею то мчатся вверх по лестнице, так что едва можно успеть за красивым панашом [украшение из перьев или конских волос на военных головных уборах], веющим на их голове, и за лоснящимся отливом их шелковых чулок, то пинками указывают дорогу неуклюжим восприемышам своим. Говоря о скороходах, не могу не вспомнить слов моей няньки, которая некогда, при рассказе о золотой старине, изъявляла сожаление, что мода на бегунов-людей заменилась модою на рысаков и иноходцев. «Подлинно чудо были эти скороходы, – говорила старушка, – не знали одышки, оттого-де, что легкие у них вытравлены были зелиями. А одежа, одежа, мое дитятко, вся, как жар, горела; на голове шапочка, золотом шитая, словно с крыльями; в руке волшебная тросточка с серебряным набалдашником: махнет ею раз, другой, и версты не бывало!» Но я с старушкою заговорился. Возвратимся в верхние сени Волынского. Здесь маршалок [дворецкий – примеч. автора] рассматривает чету, как близорукий мелкую печать, оправляет ее, двумя пальцами легонько снимает с нее пушок, снежинку, одним словом все, что лишнее в барских палатах, и, наконец, провозглашает ставленников из разных народов. Дверь настежь, и возглас его повторяется в передней. Боже мой! опять смотр. Да будет ли конец? Сейчас. Вот кастелян и кастелянша, оглядев набело пару и объяснив ей словами и движениями, что она должна делать, ведет ее в ближнюю комнату. Фаланга слуг, напудренная, в ливрейных кафтанах, в шелковых полосатых чулках, в башмаках с огромными пряжками, дает ей место. И вот бедная чета, волшебным жезлом могучей прихоти перенесенная из глуши России от богов и семейства своего, из хаты или юрты, в Петербург, в круг полутораста пар, из которых нет одной, совершенно похожей на другую одеждою и едва ли языком; перенесенная в новый мир через разные роды мытарств, не зная, для чего все это делается, засуеченная, обезумленная, является, наконец, в зале вельможи перед суд его.

7
Роман «Ледяной дом» и его автор 1
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 7
Глава I: Смотр 7
Глава II: Цыганка 10
Глава III: Ледяная статуя 12
Глава IV: Фатализм 14
Глава V: Таинственное послание 16
Глава VI: Посредник 18
Глава VII: Переряженные 20
Глава VIII: Западня 23
Глава IX: Сцена на Неве 24
ЧАСТЬ ВТОРАЯ 25
Глава I: Язык 25
Глава II: Допрос 27
Глава III: Лекарка 28
Глава IV: Рассказ старушки 30
Глава V: Русалки 31
Глава VI: С переднего и заднего крыльца 32
Глава VII: Соперники 35
Глава VIII: Во дворце 38
Глава IX: Припадок 41
Глава X: Посланница 43
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 44
Глава I: Ледяной дом 44
Глава II: Фата 48
Глава III: Рассказ цыганки 50
Глава IV: Расстроенное совещание 51
Глава V: Обезьяна герцогова 53
Глава VI: Собака-конь 54
Глава VII: Родины козы 56
Глава VIII: Письмо и ответ 58
Глава IX: Ночной сторож 59
Глава X: Вот каковы мужчины! 60
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ 62
Глава I: Любовь поверенная 62
Глава II: Удар 63
Глава III: Между двух огней 65
Глава IV: Куда ветер подует 66
Глава V: Свадьба шута 67
Глава VI: Опала 69
Глава VII: Черная кошка 70
Глава VIII: Предложение 72
Глава IX: Ночное свидание 73
Глава X: Похороны 75
Глава XI: Арест 76
Глава XII: Развязка 77
Глава XIII: ЭПИЛОГ 78