Выбрать главу

Слуги и погонщики расставили все сосуды, какие у них только были, прямо на песок, чтобы набрать как можно больше драгоценной воды.

Этот освежающий дождь, который шел в течение целого часа, стал едва ли не единственной темой всех разговоров, пока на горизонте не показались, наконец, темные горы.

— Я уже слышу запах воды в долине, — сказал Наср-ад-дин. — Разве вы не чувствуете, как изменился воздух? Завтра вечером мы будем в Шибиргане.

ЯСНОГЛАЗАЯ ДЕВОЧКА

Город Балх был расположен на северо — восточной границе Персии. Когда-то он назывался «Аму аль булат», что в переводе значит «Мать всех городов». Сохранилось предание, что много сотен лет тому назад именно здесь Александр Великий взял себе в жены дочь персидского царя. Городская мечеть поражала своей сказочной красотой. Перед воротами были разбиты фруктовые сады. На горе возвышался крепостной замок, за городской стеной теснились мраморные дворцы, дома, мастерские, мечети и крытый рынок.

Но вот наступил тяжелый 1221 год. Еще живы были старики, которые его помнили. Когда они говорили о нем, они пугливо озирались, не подслушивает ли их кто-нибудь.

Когда к городу во главе своего войска подошел вселяющий во всех ужас монгольский князь Чингисхан, старейшины с дарами вышли встречать его за городские ворота. Люди хотели спасти «Мать всех городов» от разрушения, а себя от смерти. Но Чингисхан не знал пощады. Он приказал разрушить «Аму аль булат» и уничтожить горожан.

С тех пор прошло полстолетия, но мечеть все еще лежала в руинах, а груды развалин на каждом шагу напоминали о страшном бедствии.

На небольшой площади у обвалившейся стены стояли или сидели человек пятьдесят — мужчины, женщины и дети. Все они поражали своей худобой; безучастно смотрели они по сторонам, пока окрик или удар хозяина — работорговца не возвращал их к действительности.

Утро было пасмурное. С гор дул осенний ветер. Покупатели не шли, и настроение у работорговца было прескверное. Прямо на земле, опустив голову на колени, сидела худенькая девочка. Ее босые грязные ноги были в синяках и ссадинах. Хозяин бил ее палкой по ногам. Сегодня он выводил ее на рынок в пятый раз и был взбешен тем, что никто ее не покупал. Ясные глаза девочки были печальны. Усталым движением руки откинула она волосы с лица. Какая-то женщина протянула ей кусок хлеба.

— Ешь, Ашима, — сказала она. — Осторожно, идет твой хозяин…

Но Ашима успела спрятать хлеб за спину.

— Чем вы здесь занимаетесь? — гаркнул торговец.

— Ничем, мой господин, — ответила Ашима и вся сжалась в комочек в ожидании удара.

Впрочем, побои были не самым страшным из того, что ей приходилось терпеть, — к ним ведь можно постепенно привыкнуть. Очень больно только в первую минуту, особенно если удар придется на старую, еще не зажившую рану. Но потом боль утихает. Куда страшнее побоев голод и жажда, эти вечные спутники ее рабской жизни.

Ашима вспомнила Желтую реку.

Река протекала далеко внизу, в долине, и баржи, плывущие по ней, казались издали не больше бамбуковых листьев. Дорога от пристани круто поднималась в гору, и по ней непрерывным потоком шли рабы с тяжелым грузом на плечах. Солнце жгло их мокрые от пота спины. Рабы несли вверх мешки, трубы, железо, тюки материи: самые разные товары разгружались здесь от восхода солнца до захода. Девочка чувствовала, что силы покидают ее. Она прислонилась к столбу, ей грезились миска с рисом и кувшин с водой. Ашима опустилась на колени. От мучительного голода у нее свело все внутри. Раздался окрик надсмотрщика. Она с трудом выпрямилась и, шатаясь, снова стала в цепочку.

Когда это было?.. Ашима утратила чувство времени. Она старалась больше не думать, потому что мысли убивали всякую надежду, а от этого она страдала еще больше, чем от голода и жажды.

Безнадежность гонит прочь всё, даже сны, и у тебя ничего не остается, кроме рук, жадно хватающих брошенную кость.

— Ашима, проснись, — шепнула ей женщина. — Спрячь хлеб.

Девочка выпрямилась и удивленно оглянулась. Ее рука нащупала хлеб. Хозяин ее не ударил. Она услышала его ласковый голос:

— Встань, голубка. Этот господин хочет на тебя поглядеть.

— Да что ж ты не встаешь, глупышка? — сказала женщина. Прохожие останавливались и глядели на нее. Работорговцы решили, что можно будет сбыть свой товар.

— Встаньте, лентяи! Вы что, не видите— пришел покупатель?

Торговцы старались перекричать друг друга.

— Взгляните только на этого парня, господин. Какие у него мускулы!

— А вот эта женщина вынослива, как мул! Сто пятьдесят дукатов за этого молодца! Даром отдаю!

Человек огромного роста, вызвавший почтительное любопытство у уличных зевак и такой переполох у торговцев, спокойно рассматривал худенькую девочку и говорил с ее хозяином на каком-то незнакомом языке. Могучая фигура покупателя в первую минуту испугала Ашиму, и она не знала, счастье это или беда, что великан хочет ее купить.

Девочка поглядела на незнакомца. Бакенбарды придавали ему грозный вид. «Если такой ударит, то сразу убьет, — подумала она. — Он богато одет — наверно, чужеземный купец». Его глаза показались ей добрыми, она прочла в них сочувствие. Девочка с напряженным вниманием следила за разговором, который велся по-персидски, с примесью каких-то незнакомых слов. И в ней проснулась робкая надежда.

Незнакомец указал на израненные ноги девочки, и его лицо помрачнело. Работорговец тут же придумал какую-то отговорку. Он обрушил на покупателя поток сладких речей и назвал Ашиму маленькой принцессой, признавая, правда, что она нуждается в некотором уходе.

Незнакомец долго думал. Он положил руку на плечо девочки, которая в испуге отпрянула. «Теперь он увидит, до чего я худа, — подумала она, — и не купит меня». Вспыхнувшая у нее надежда разом померкла. Незнакомец еще раз поглядел на девочку, нерешительно повернулся и ушел.

Торговец в бешенстве отшвырнул ее к стенке.

— Дрянь паршивая, никому ты не нужна!

Ашима снова села на землю, поджала ноги и равнодушно уставилась в одну точку.

— Ты должна улыбаться, когда приходит покупатель, — сказала ей женщина. — Стояла, как истукан. Ну, ешь хлеб.

Девочка вытащила ломоть, спрятанный в лохмотьях, и откусила кусочек.

Пасмурное утро сменилось ясным днем. Прошло еще несколько часов. Ашима замерзла, спина словно отнялась. Она недвижимо сидела на земле. Наступили сумерки.

— Вставай! — приказал торговец. — Подумать только, я заплатил за тебя двадцать дукатов, — запричитал он. — И никто не хочет тебя купить. Ах, какой же я дурак!

Он даже не ударил ее, так велико было его презрение.

Наступила ночь. Темная, беззвездная. Хозяин дал девочке немного хлеба и глиняный кувшин с водой, а ноги заковал в ржавые цепи. Потом он запер Ашиму в деревянном сарайчике возле дома. Сквозь щели врывался холодный ветер. Девочка зарылась в шуршащую солому, прижала руки к груди, чтобы было теплее, и погрузилась в мир воспоминаний. Она слышала родные голоса, в памяти всплывали картины прошлого.

На горе нет цветка краше цветов чая, Но краше всего  на свете моя Ашима,—

глухо напевала мать.

Ашима лежит в кроватке. Мать откинула шелковый полог:

«Почему ты не спишь? Рассказать тебе историю о красавице Ашиме?»

Девочка кивает:

«Расскажи, мамочка, расскажи».

И она слышит ласковый голос матери, которая рассказывает самую красивую легенду ее народа.

«Много лет тому назад в одной деревне жила крестьянская семья. В мае, в те дни, когда цветут гранатовые деревья и рис дает первые темно — зеленые всходы, в этой семье родилась девочка. Назвали ее Ашима. Слышишь, ее назвали Ашима, как тебя…»

Мать ласково погладила ее по разгоряченному личику.

«Рассказывай дальше, мамочка, рассказывай!»

«В три месяца Ашима уже умела улыбаться, и ее темные глаза были такими живыми, что казалось, она все понимает.

В пять месяцев Ашима научилась ходить, и вскоре она уже бегала по комнате. В восемь месяцев она заговорила. Ашима росла на редкость быстро, она была красивая и трудолюбивая. В девять лет она ткала самые сложные узоры.

Если она утром сажала рис, то после обеда он уже давал зеленый росток. Во время работы она пела, и голос ее звучал, как звон серебряных колокольчиков на пагоде. Ашима была лучшей танцовщицей во всей округе. Весенними вечерами она ходила к серым пальмам на песчаный берег Золотой реки, и тогда собиралась вся деревня, чтобы поглядеть, как она танцует. Ее танец был так прекрасен, что людям становилось и радостно и грустно. Ты слушаешь, маленькая Ашима?»

18