Чудеса под куполами (сборник) | Страница 1 | Онлайн-библиотека

Эзотерическая литература. Гороскопы. Гадания. Сонники. Бесплатно, без регистрации.
Вакансии. Поиск работы в вашем городе. Бесплатно, без регистрации.

Выбрать главу

Андрей Угланов

Чудеса под куполами

Повести и рассказы давно минувшей эпохи

От автора

В твоих руках книга, составленная из сравнительно небольших рассказов и двух повестей, одна из которых пока не закончена. Машинописные страницы, и вправду давно пожелтевшие, пролежали в красных канцелярских папках с тряпочными тесемками больше тридцати лет. Тогда, в начале далеких 80-х, я вдруг решил поменять труд авиационного инженера на писательский и начал отчаянно тренироваться. Мечтой было поступление в Литинститут имени А.М. Горького, а когда номер не прошел – на сценарный факультет ВГИКа. И вновь меня ждал «облом». Душа успокоилась на факультете журналистики МГУ.

С тех пор я работал в газетах и начисто забыл о тех самых «красных папках с тряпочными тесемками». Они мирно пылились на антресолях и все же дождались своего часа. Как-то взяв одну из них в руки, я принялся перечитывать свои рассказики и неожиданно окунулся в неповторимую атмосферу тех далеких лет, удивился манере тщательного выписывания окружающего мира – в журналистике все по-другому.

Кто-то сочтет эту книжку выплеском графомании, комуто она напомнит его неповторимое советское детство и юность. К тому же на производство этой книги не затрачено ни единого рубля государственных денег. Так что ее «незаметная искра» едва ли испортит пламя огромного «костра», который зовется великой и могучей российскосоветской литературой.

Рассказы

Чудеса под куполами

Каждый вечер – новое солнце. С новым солнцем – новые краски. Изумрудные острова плавают в лазури и аквамарине, охре и бирюзе. Нежно-розовые тона наливаются багрянцем, тускнеют и стягиваются в узкую полосу на горизонте, к которой стремятся вытянутые в воздушных потоках, высвеченные последними лучами перистые облака.

Остров-музей обезлюдел. Пристани притихли до следующего дня, экскурсоводы ушли в Ямки, покинув на ночь свою любимицу – Преображенскую церковь. И стоит она в тишине одна-одинешенька, такая же сонная и замшелосказочная, как видение древнего Китеж-града, но не в эфемерном отражении озерных вод, а выпукло чернея луковицами куполов на фоне темно-синего карельского неба.

Ночью начинает жить Онега своей истинной благочестивой жизнью. Не слышно иноземного говора, не пестрят меж серых валунов заморские тряпки. Тишина… Если услышишь что, то звуки привычные, местные: собака взбрехнет вдали или вдоль берега в сумраке лодка скользнет, скрипнет уключиной – то мужичок с Ямок сига со щукой добывать вышел.

Недалеко от пристани, прямо на воде, стоит приземистое здание. Усталые путники, насытившись пищей духовной, могут утолить здесь голод иной, отведав салатик по-монастырски и солянку по-грузински, а охлажденную «Посольскую» закусить слабосоленой бледно-розовой лососиной с выступающими на разрезах капельками прозрачного жира. Слух при этом ласково баюкают гитарные переборы Франсиса Гойи.

Но все это днем, а сейчас ресторан-поплавок затаился в прибрежном ольшанике, и только тусклая лампочка освещает маленький пятачок у входа.

Из-за стеклянных дверей слышится звук открываемого засова, и сквозь световой конус проходит тяжелая короткошерстная собака. Походка ее вызывает уважение – так ходят обремененные лишним весом старушки. Собака останавливается, высовывает язык и жадно вдыхает свежий воздух, насыщенный травяным дурманом и влагой. Поводив носом по сторонам, она уходит по дощатому настилу, равномерно стуча когтями.

Спустя некоторое время на освещенное пятно ложится новая тень: из дверей вышел приземистый мужчина. Он не торопится нырнуть в темноту, и его можно рассмотреть получше.

Человек слегка горбится. Один глаз закрыт длинной прядью волос, второй смотрит невыразительно и тускло, как и все лицо его. Ватная безрукавка застегнута наглухо, ноги в огромных, с кожаными задниками валенках. О его возрасте судить трудно. По крайней мере, до пенсии ему еще далеко, но и молодым уже не назовешь.

Это – Коленька Кадушкин, ресторанный сторож. Он держит в руке кастрюльку и внимательно слушает. Нынешняя ночь особая – ночь Преображения. Говорят, в эту августовскую темень случаются чудеса, да и экскурсоводы с реставраторами обычно куролесят. Сторожу почудился их смех и пиликанье скрипки. Коленька потряс головой, прогоняя дневной сон, и побрел к берегу.

Кристально чистая онежская вода светилась отражением далеких звезд и тихо шелестела у ног. В прибрежной осоке мерцали бледные огоньки, а в ночной вышине парили черные дыры церковных куполов.

«Страшно», – поежился сторож и хотел вернуться к свету, но не смог сделать и шага.

– Подожди, голубчик! – услышал он скрипучий голос, и в следующее мгновение почувствовал, что его берут под руку.

Коленька одеревенел. Ноги мелко затряслись. Он хотел закричать, но лишь открыл рот и что-то прошипел.

– Да что ты, соколик, так испугался? Кадушкин ощутил в области уха прохладное дуновение и, превозмогая страх, медленно повернулся.

Рядом с ним, на камне, стояла престарелая гражданка и с интересом его рассматривала. Вокруг старушки колыхалось светящееся облачко, и она блаженствовала в нем, плавая, как в банке с водой. Бабуля была чем-то очень довольна, и на ее морщинистом личике блуждала туманная улыбка. Собственно, эту улыбку и было явственно видно, все остальное сливалось в зыбкое месиво голубеньких лучей и звездочек.

– Отпустите меня! – прошептали безжизненные губы Кадушкина. – Я ни в чем не виноват! – добавил он, приходя в себя, так как бабуля продолжала мирно, совсем почеловечьи улыбаться.

– Конечно-конечно, – охотно согласилась старушка, – плохого нам без надобности!

Где-то внутри ресторана часы начали отбивать двенадцать, и облачко совсем развеселилось, спрыгнуло с камня и пустилось в пляс.

– Я за тобой, Коленька, целый год смотрю. Человек ты хороший: зелья не потребляешь, табак не куришь, слов поносных никому не говоришь.

Она летала вокруг сторожа, и он слушал ее мурлыканье, тараща глаза. Бабка же, перечислив все его достоинства, подлетела совсем близко и разудало пропищала:

– Проси чего хочешь! Подумай хорошенько и проси. Любое твое желание сегодня ночью исполнится! И поторопись – светает нынче рано! – Ее сморщенное личико вопросительно уставилось на Коленьку.

Если бы Кадушкин вмещал в себе миллион страстей и желаний, то встрепенулся бы он сейчас, напрягся. Выбрал бы самое такое, что может быть только в мечте – далекой и несбыточной! Смог бы посмотреть невиданное, послушать неслыханное, ощутить неосязаемое – да мало ли у человека сокровенного…

Но Коля Кадушкин страстей не имел. Ни смотреть, ни нюхать ничего не желал. А хотелось ему в свою кладовку под лестницей, где мирно возились мыши и в углу на паутине раскачивался большой паук, которого сторож подкармливал зелеными мухами. Но этого он просить постеснялся и, чтобы отвязаться от надоедливой бабки, неожиданно для себя сказал:

– Если вам очень надо, научите мою псину говорить – словом не с кем перемолвиться. Старушка заискрилась сильнее, что-то пробормотала и в изумлении уставилась на сторожа:

– Нешто, голубчик, ничего боле не желаешь?

– Пускай собака заговорит! – упрямо повторил Коля.

Неизвестная гражданка сочувственно покачала головой, нижняя губа ее разочарованно отвисла. Она попятилась и рассыпалась снопом искр в осоку.

«Не заболел ли? – думал Кадушкин, идя обратно. Под лестницей, где он жил, и впрямь было сыро. – Привидится такое! И не поверит никто».

Он фыркнул себе под нос и покачал головой. На всякий случай обернулся, но мрак был непроницаем, и Коля, шаркая о доски валенками, подошел к входу.

На освещенном крыльце стояла Найда и, опустив морду в кастрюлю, сосредоточенно поглощала остатки бифштексов и шницелей, оставленных специально для нее из ресторанных отбросов. Коля вспомнил свою шутку с желанием, и ему стало весело – прищуренный глаз блеснул в лучах фонаря.

Заметив хозяина, собака покосилась на него и, не переставая жевать, невнятно произнесла:

– Не мытьем, так катаньем! Угробишь ты меня – опять мясо с перцем! Она судорожно проглотила кусок и сунула морду в кастрюлю.

На сей раз ноги Коленьки стали ватными. Он бессильно опустился на землю и принялся щипать себя за нос. На всякий случай еще раз посмотрел в темноту и, на миг задумавшись, твердо решил пойти лечь спать.

1